Призванная на замену или "Многорукая" попаданка (СИ) - Кривенко Анна - Страница 20

Неужели ему стало её жаль? С каких это пор Пелагею — а это имя уже стало нарицательным — можно пожалеть? Половина княжества мечтала её придушить. И всё же острое чувство беспокойства не отпускало Андрея Власовича ни на минуту. Особенно после того, как он увидел её окровавленное запястье.

Что с ней произошло? Где она так поранилась? Вспомнив тонкие, аристократичные руки, он вздрогнул. О чём он вообще думает? Ладно, это просто чувство вины. Андрей Власович в глубине души был человеком добросердечным и благородным. Родители с детства научили следовать справедливости. Поэтому и сейчас совесть не давала покоя: раненая женщина вынуждена выполнять тяжёлую работу.

Сколько бы он ни отмахивался от этого чувства, избавиться от него не удавалось. В конце концов он не выдержал и решил вернуться. Когда он пришёл, Пелагея уже закончила стирку и развешивала портьеры во дворе. Солнце светило ярко, лёгкий ветер шевелил её волосы, золотистые, как зрелое пшеничное поле. Видимо, заколки выскользнули, и теперь кудри обрамляли её лицо мягким облаком.

Движения у неё были удивительно изящными, несмотря на всю непритязательность одежды. Он и представить не мог, что развешивать бельё можно с такой грацией. Засмотрелся, не в силах отвести взгляд. Каждый жест, каждый изгиб её хрупкой фигуры почему-то цеплял.

Стоп. О чём он вообще думает? Молодой человек встряхнулся, постучал себя по лбу и отвернулся. Это же Пелагея! Коварная, испорченная до мозга костей. Наверняка всё это притворство. Какие еще кротость, смирение??? Всё делается ею только ради того, чтобы он не подал на неё в суд. Да, именно так! А он уже начал поддаваться её чарам. Боже упаси. Стыд-то какой…

Собравшись, он решительно направился к ней. И, как назло, именно в этот момент она оступилась и начала заваливаться назад. Он среагировал инстинктивно, подставил руки — и Пелагея оказалась в его объятиях. От неё исходил лёгкий аромат фиалок. Мыло, наверное. Женщина тут же вздрогнула и выскользнула из его рук. Повернулась и встретилась с ним взглядом — широко распахнутые глаза, обрамлённые длинными ресницами.

А ведь она красива. Первый раз, когда он её увидел, именно это и подумал. Но потом её поведение — подлость, агрессия — так исказили её образ, что он перестал это замечать. Всё это время она казалась ему уродливой. А теперь… первое впечатление вернулось.

Он злился на себя. Потому голос прозвучал резко:

— Смотрю, вы закончили? А теперь уходите. Чтобы я вас даже не видел.

Она замерла, явно удивлённая. Несколько мгновений рассматривала его, потом недовольно поджала губы:

— Спасибо, я пошла, — бросила сдержанно и обиженно.

Повернулась, чтобы уйти, но он крикнул ей вслед:

— Но только до завтра. Завтра вы должны быть здесь с самого утра.

Ответа не последовало. А он, разозлённый, вернулся в дом. Сердился на себя, на её влияние, на собственную слабость.

Она не одурачит его! Он не позволит!!! Возможно, она и рану себе придумала — всё ради желания вызвать у него жалость. Завтра он заставит её снять повязку. Чтобы убедиться в её лжи.

И всё же, весь день, сколько бы он ни старался выбросить её из головы, снова и снова ловил себя на мысли: волосы у всех служанок в доме не такие красивые, как у соседки Пелагеи… чёрт бы её побрал!

Так как освободилась раньше обычного, я наскребла всё, что осталось из денег, и отправилась в соседнюю деревню — не ту, что принадлежала Андрею Власовичу, а другую, немного поодаль. Мне нужны были продукты. Детей брать не стала — стыдно, что мы настолько бедны. Не хотелось, чтобы они видели.

В деревне на меня смотрели с насторожённостью. Кто-то отворачивался, кто-то даже ускользал, завидев издалека. Значит, Пелагея и здесь что-то натворила. Я сделала вид, что ничего не замечаю, и пошла к большому дому с лавками и корзинами, полными фруктов, овощей и прочего.

Постучала. На крыльцо вышел коренастый мужичок, бодрый, усатый. Завидев меня, нахмурился:

— Чего вам надобно, Пелагея Степановна? Дань вы уже взяли, месяца не прошло. Рано пришли.

Я едва не поперхнулась воздухом. Дань? Она брала с них дань? На каком основании?

— Я… не за этим, — начала мямлить. Увидев его изумление, поняла, что слишком выбилась из образа. Сцепила зубы, выпрямилась и сдержанно произнесла:

— Я пришла купить продукты.

Показала мешочек, слегка позвякав монетками. Мужичок опешил, растерялся, а потом пробормотал:

— Ну… дык… давайте, чего изволите.

В итоге я скупилась хорошо. Цены были вполне сносными. Или, может, он сбавил их от страха, не знаю. Домой я возвращалась нагруженная — и всё же с тяжёлой мыслью: зачем Пелагея собирала дань? Может, эта деревня принадлежала ей?

Замерла.

Да. Похоже, так и есть. Вот откуда она тянула деньги на жизнь. Но её здесь откровенно не любили. Ненавидели даже. Так как же мне теперь быть с этим знанием?

Глава 20.Помогла…

Я вернулась домой с полной корзиной. У этой корзины едва не обломились ручки от тяжести продуктов. Я была счастлива принести детям праздник.

Едва переступила порог, как Лера подбежала с криком:

— Мамочка, ты что-то принесла? Как много! — она начала заглядывать в корзину, беззаботная и весёлая, и моё сердце растаяло окончательно.

Валя была сдержаннее, но и в её глазах сверкнула искра. Даже Фрося, увидев это богатство, едва не выронила половник.

— Госпожа, да вы с ума сошли! Тащить такую тяжесть… — пробормотала она. — Но сколько тут всего! И яиц, и моркови, хлеба свежего, даже мяса! Где вы всё это достали?

— В деревне… около озера, — отмахнулась я, потом наклонилась ближе и, чтобы девочки не услышали, прошептала: — на последние деньги скупилась. Зато у нас есть неделя — полторы. Сможем отъедаться.

— Ох, — только и сказала она, опустив глаза. — А что же потом будет?

— Посмотрим, — ответила я уклончиво и пошла переодеваться.

К вечеру Фрося испекла пирог с картофелем и луком, сварила густой компот из сушёных яблок, которые были найдены в кладовой. Кусочек свинины, что я принесла, она запекла с травами. Пахло на всю усадьбу так, что даже, наверное, сосед облизывался.

Уселись за стол все вместе. Тепло от плиты, горячий ужин, довольные лица девочек… Я расчувствовалась. Не от грусти — нет. От какой-то усталости и щемящей радости, которая появляется тогда, когда ты на мгновение забываешь, насколько всё хрупко.

Лера уплетала пирог с таким восторгом, что у неё порозовели щёки. Валя аккуратно попивала компот, как взрослая и степенная барышня. Я поднимала глаза к небу, которое заглядывало к нам в окно, и благодарила Бога, что сегодня мы можем жить.

Конечно же, в глубине души всё равно жгла немалая тревога. Эти продукты — последнее, что у нас есть. Денег фактически не осталось. А завтра снова к соседу…

Когда все улеглись спать, я присела на край своей кровати и осторожно развязала повязку. Рука выглядела ужасно. Раны покраснели, припухли, кожа натянулась, и боль пульсировала с каждым движением. Я чертыхнулась сквозь зубы.

— Что ж на тебе ничего не заживает? — прошептала раздражённо. — Что за тело такое? В грехах, как в шелках?

Промыла всё спиртом, зажмурившись от боли, положила свежий лист подорожника, что принесла из сада, и аккуратно замотала чистой тканью.

Здесь нет ни йода, ни зелёнки, ни аптечек. Только природа, вера и народная медицина. Не на кого и не на что полагаться, кроме себя.

Приуныла.

К утру стало совсем скверно. Голову ломило, тело будто налилось свинцом. Но я встала, оделась, умылась и убедила себя: я должна. Ради девочек. Ради нас всех.

Силы были на исходе, но я собиралась всё равно дойти до усадьбы соседа. Однако не успела даже обуться, как в дверь постучали.

— Госпожа! — раздалось с порога.

Я открыла дверь — и прямо ко мне в ноги бухнулась молодая женщина, бедная, с растрёпанной косой, в платье, испачканном пылью.

— Барыня! — начала всхлипывать она, хватаясь за мою юбку. — Помогите! Только вы можете!