Нежеланная невеста. Попала в тело толстушки (СИ) - Кривенко Анна - Страница 32

В первое время Серафима морщилась, фыркала, строила страдальческие рожицы и даже пыталась подкупить служанку, чтобы та ночью принесла ей на подносе хотя бы бисквитик. Но я была непреклонна. Напоминала ей о Николае, о платьях меньшего размера, наконец, о себе — о её последней надежде. Та поджимала губы и пила молоко с лицом, напоминающим Жанну д'Арк на костре.

Ровно через неделю я, напевая себе под нос Победный марш, пришла к подруге и объявила:

— А теперь, дорогая, у нас будет новое правило. С сегодняшнего дня ужинаем в восемь.

А она чуть не подавилась на выдохе.

— Но… но… — начала заикаться она. — Я же не усну. Желудок будет кричать, просить пищи. Я не смогу спать, это точно!

— Это не желудок. Проблема у тебя вот тут, — я постучала пальцем по виску. — Это не голод. Это привычка и дикий страх. Ты уже целую неделю доказываешь себе, что можешь меняться. Что можешь ставить перед собой цель и исполнять её. Поверь, ты справишься и с этим маленьким шагом.

Кстати, мы давно уже перешли на «ты». И, надо сказать, она стала к этому относиться довольно трепетно.

Сперва мне казалось, что Серафима — просто глупенькая и забитая девушка. Но теперь я начинала видеть в ней нечто большее. Несмотря на свои дикие привычки, комплексы и непостоянство, она очень старалась. Да, иногда сдавала позиции, но потом вставала и шла снова. Это было достойно уважения.

И она справилась. Через пару дней ужин в восемь в виде молока уже не вызывал такой паники. Она даже начала ложиться спать чуть позже, читая перед сном книжку или вышивая.

Ещё через неделю случилось то, что я назвала нашей маленькой победой. В восемь часов вечера, без единого вздоха выпив своё молоко, она улыбнулась и сказала:

— Спокойной ночи, Ирочка. Я пойду. Завтра важный день.

Ушла. Без жалоб. Без малейшей попытки посмотреть в сторону кухни. Без нытья, а с очень воодушевлённым выражением на лице.

Я наблюдала за этим, как за взрослением ребёнка. Улыбалась.

Наутро устроила ей праздник. Да, настоящий праздник. Нарисовала ей открытку с цветами, написала, что она умница, и вручила под собственные аплодисменты.

Возможно, со стороны это всё выглядело крайне глупо. Но для Серафимы это было безумно важно. Она вспыхнула от смущения, прижала открытку к груди и прошептала:

— Меня никто никогда не хвалил.

И у меня защемило в груди. Вот ради таких слов, ради таких эмоций стоило сюда приехать.

Похудела ли она? Нет, конечно. Потому что днём она по-прежнему объедалась.

Но это пока. Мы ведь работали не над весом. Мы работали над привычками. А это — фундамент. Мы построим прочный дом по кирпичику. Пока что закладываем фундамент.

Но я уже горжусь.

Кстати, сама я тоже не сидела сложа руки — за всё время не съела ни одного пирожного. Салаты, пудинги без сахара, каша на воде составляли мой день. Скинула, наверное, килограмма два, может, больше. Кстати, помогая Серафиме, я стала сильнее. Меня уже не мучил дикий голод, как раньше. Наверное, усилилось чувство ответственности.

Думала ли я о чём-либо, кроме нашей "стройной" программы? Старалась не думать, хотя иногда накатывало. Интересно, как там Алексей? Всё ещё зол или уже с облегчением вычеркнул меня из своей жизни? По сути, я ведь сама ушла, он меня не выгонял. Значит, дедов уговор он выполнил — потерпел невесту, справился и избавился. Но почему-то внутри меня жила лёгкая досада. Я пыталась её выдворить, искренне не понимая, что это значит. Мне не нравилось, что я чем-то недовольна. Разве мне есть дело до этого индюка?

Может мне просто хотелось доказать ему, что он дурак, упустивший такое сокровище в моем лице? Да, Алексей — это прошлое, а будущее — это весь мир передо мной.

На следующий день мы сидели в гостиной с Серафимой и весело читали какую-то поэму. Кажется, там был спор двух поэтов о том, кто из них больше достоин любви деревенской красотки по имени Аграфена. Мы успели обсудить и Аграфену, и достоинства поэтов, и их рифмы, как в комнату заглянула служанка и с многозначительным выражением лица произнесла:

— Госпожа, прибыла Вера Ярославовна.

Я вопросительно взглянула на Серафиму. Та в тот же миг побледнела, поджала губы.

— Кто это? — спросила я с лёгким удивлением.

— Троюродная сестра, — проворчала Серафима недовольно. — Заявилась, не запылилась. Терпеть её не могу!

— Так не впускай, — пожала я плечами. — Это ведь очень просто, правда?

Она взглянула на меня с лёгким укором.

— Увы, дорогая, княжеская родня должна быть принята незамедлительно. Таковы правила нашей семьи. Если я не приму её, меня назовут негостеприимной. Верка может кому-нибудь нажаловаться, и у меня будут неприятности. А я не люблю, когда дядя Яромир, наш князь, вызывает меня к себе на ковёр.

— О, — протянула я, — как всё серьёзно. А что, она настолько плоха, что ты не хочешь её видеть?

— Сейчас сама увидишь, — бросила Серафима, тяжело поднимаясь с дивана. И я встала следом. Очень интересно взглянуть на этот фрукт…

* * *

Мы вошли в большую гостиную — просторную, светлую. Служанка уже притащила чайник и вазу с печеньем. В воздухе витал запах липового цвета.

Вера Ярославовна стояла у окна. Когда она повернулась, я поняла: это девица из тех, кто знает о своей привлекательности. Блондинка с кукольным лицом, огромными глазами и идеально уложенными локонами. Платье — из тех, что надевают на выставки, балы и прочие увеселительные мероприятия. Ни дать, ни взять — отборная красотка.

Увидев Серафиму, она расплылась в улыбке. Улыбке настолько широкой, что у меня моментально засвербела где-то в районе инстинкта самосохранения.

— Дорогая сестра! — воскликнула Вера, бросаясь в объятия Серафимы.

Правда, обняла очень сдержанно, едва касаясь руками. Серафима вяло обняла её в ответ, а когда отпустила, я изумлённо приоткрыла рот: Вера вынула из ридикюля кружевной платочек и тщательно вытерла руки, как будто запачкалась.

Я так и осталась стоять в дверях, ошеломлённая.

Серафима раздражённо плюхнулась в кресло и поджала губы. Вера же изящно присела на краешек дивана.

— О, у тебя гости! — её взгляд скользнул по мне. — Это твоя подруга? Или, может быть, сестра? — она хихикнула, разглядывая меня с ног до головы. — Вы так похожи! Две подружки, две пампушки.

Она рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. Я бы ещё могла простить эту фразу, но смех — этот показной, театральный, мерзкий — заставил меня разгневаться. Я перевела взгляд на Серафиму, ожидая, что она поднимется во весь рост и закатает Веру в асфальт, как она поступила на приёме с тем долговязым нахалом. Но девушка только поджала губы.

— Это моя подруга, — сухо проговорила она. — Как будто ты не знаешь моих сестёр, Вера! Её зовут Ирина. Садись, Ирочка. Пообщаемся.

Я села рядом, почувствовав, как злость во мне нарастает. Вера смотрела на нас так, будто мы — клоуны в цирке.

— Ну, расскажи, Серафимушка, — начала она с показным интересом. — Как у тебя дела? Кто навещает? Неужели никто до сих пор не посватался? — она расслабленно налила себе чаю. — Хотя, конечно, времена нынче такие, что мужчины не торопятся. Им только богатеньких красоток подавай. Чтобы талия потоньше, локоны погуще…

Серафима молчала. Взгляд её был холодным и напряжённым, но она держалась. Только щёки горели, как зрелые персики.

— А дом у тебя, надо сказать, убогий, — продолжила Вера, озираясь. — Хотя я бы пару стен всё же украсила картинами, гобеленами… — она хихикнула: — Ну, ты же не особенно интересуешься уютом, правда? Тебя интересуют только сладости. Ха-ха!

Я молчала, наблюдая за тем, как каждая фраза Веры била по Серафиме хлыстом. Я ждала. Терпела. До тех самых пор, пока эта мымра не обратилась ко мне:

— А вы, Ирина, как давно знакомы с нашей Серафимой? Вижу, вы обе ценительницы удовольствий…

Я отставила свою чашку, сладко улыбнулась и сказала:

— Ценительницы? Конечно. Мы особенно ценим в людях честность, искренность, чувство меры.