Она была... Я все равно любил! - Крылов Никита - Страница 7

— Ты говоришь как гадалка, — осторожно усмехнулся я.

— А разве жизнь не состоит из сказок и поверий ? — спокойно ответила она. — Особенно твоя. Ты сидишь в кафе, видишь вдруг девушку, которая знает твоё имя, не спрашивая. Ты соглашаешься на желание, которое даже не понимаешь, как работает. Ты вдруг становишься счастливее, чем когда‑либо, и в то же время — как будто касаешься тайны, которую не должен был касаться.

Внутри меня что‑то резко сжалось. Я отвёл взгляд, как будто вдруг почувствовал, что наше счастье — не только наше, а ещё чьё‑то, и чужое.

— Ты говоришь, как будто знаешь, как всё это работает, — наконец сказал я.

— Я только знаю, как иногда оно может работать, — ответила она, как будто не хотела переходить черту. — Но это не значит, что я обязательно знаю, что именно произошло с твоими родителями.

Я замолчал. Вокруг нас город продолжал лежать тихий, как будто придерживаемый дыханием в ночи. Где‑то вдалеке донесся смех детей, которые, несмотря на холод, вышли играть на улицу, как будто беззаботно играя в ту сказку, из которой я уже не мог выйти.

— Ты счастлива, что ты здесь, со мной, правда? — спросил я, словно пытаясь убедить не только её, но и себя.

— Я была счастлива, когда ты не знал моего имени, — тихо сказала она. — Тогда мир был проще. Но я не жалею, что ты меня нашёл.

— Или я не с тобой, а… ты со мной, — невольно перебил я.

— Может быть, — чуть улыбнулась она, но в улыбке не было обычного света, а только тень, как будто в ней что‑то было одновременно и правдой, и ложью.

И в этот момент у меня внутри появилось странное ощущение: как будто я не только счастлив, но и одновременно — в чём‑то виноват. Я не мог понять, в чём, но чувство, как будто часть моей жизни уже не принадлежит мне, а принадлежит чему‑то, что только начинает проявляться, не покидало меня.

— мне так жаль, Антон. Тихо сказала она. Я немного замёрзла… пойдём к тебе?

После этих слов мне стало не по себе. Слишком многое в ней не укладывалось в привычную картину мира: она была из Голландии — страны, которой уже давно не существовало. И то, о чём она рассказывала… слишком странно, слишком тревожно. Стоило держаться настороже. Я лишь надеялся, что всё обойдётся… и что Айза — не игра моего воображения. В нашем мире подобное случалось.

Мысли тревожно кружили в голове, не давая покоя. Но стоило ей коснуться моей руки — и всё менялось. Тёплое, почти живое спокойствие разливалось внутри, и все сомнения отступали, словно их никогда и не было.

Я открыл дверь подъезда и пропустил Айзу вперёд, на мгновение задержавшись на пороге. Взгляд привычно скользнул по сторонам: те же грязные двери, исписанные стены, тусклый свет и компания людей у бочки с огнём — местные авантюристы, греющиеся в холоде. Всё было до боли знакомо.

— А тут… людно, — негромко сказала Айза и, чуть поёжившись, быстро проскользнула внутрь.

Её движения завораживали. В походке была какая-то почти нереальная плавность — лёгкая, выверенная, словно она не шла, а скользила. Любая модель позавидовала бы этой грации.

Мы подошли к лифту. Приоткрыв дверь, я усмехнулся: он, как всегда, был слишком тесным. Мы протиснулись внутрь вдвоём, почти вплотную друг к другу. Пространства не осталось вовсе.

Айза подняла на меня взгляд. В её глазах читалось что-то знакомое — мягкое, тёплое… и немного дерзкое. Я уже знал, что будет дальше.

Её губы коснулись моих — медленно, почти осторожно, но с каждой секундой поцелуй становился всё глубже, горячее. От него кружилась голова, и время будто растворялось.

Когда лифт наконец остановился, я не сразу понял, что мы уже приехали.

Открыв дверь квартиры, я пропустил её вперёд. Тишина внутри встретила нас мягко, почти уютно — как будто этот вечер только начинался…

Тем временем в госпитале на Кировской улице

— Ай… больно… не троньте меня, — выдохнул Вовчик, сжимая в руках одеяло, как будто оно было единственным, что удерживает его от падения в темноту.

— Но я ещё ничего не сделал, — ровно ответил врач, с лёгким удивлением глядя в глаза молодому, но дрожащему пациенту. — Вов, что с тобой?

— Они повсюду, — бессвязно, но с каким‑то ужасным упорством повторил Вовчик. — Я среди них… вы среди них… кто мы теперь?! Кто эти… люди?

Сгорбленый врач поднял брови, как будто пытался понять, шутка это или начало настоящего срыва. Его взгляд скользнул по лицу пациента, где на лбу проступил холодный пот, а в глазах — не только страх, но и что‑то ещё, более глубокое, почти безграничное - невидимое.

— О чём ты говоришь, Вов?

— Лихие, — тихо, шёпотом выдохнул Вовчик. — Я видел одного из них. Он был огромен… с крыльями…

— Ты чего видел… ангела? — спросил врач после паузы, как будто пытаясь вставать в рамки привычного, изображая максимальное утдивление.

— Да, да — ангела, — Вовчик сжался в комок, дрожа и вытягивая каждое слово, как будто произносил не фразу, а крик изнутри. — Он… увёл моего отца… куда‑то… далеко… помогите мне найти его… пожалуйста…

Врач выдержал несколько секунд молчания, как будто в этот момент он и сам смотрел за тонкую дверь, за которую не смог бы пройти. Он поправил халат, как будто таким жестом пытался вернуть себе решимость,ту самую с которой он действовал изначально и спокойно, но с лёгкой дрожью в голосе, сказал:

— Вов, я сейчас схожу за лекарствами . Отдохни, пожалуйста… Не вставай с кушетки…

Он вышел из палаты, оставив Вовчика в тишине, как будто в комнате больше не было ни света, ни надежды, ни даже стен — только пустота, тени и отчаяния в которое вдруг начал проваливаться весь мир.

Вову окутал страх, как будто это не просто эмоция, а тёмная ткань, опутывающая его тело и душу. Он не понимал, что с ним происходит, и не знал, что делать. Всё было, будто он смотрит на себя со стороны, как будто в комнате одновременно было несколько таких же Вовчиков, и каждый из них кричал в панике, нервно но по‑своему.

В темноте он нащупал что‑то твёрдое, похожее на столовую ложку. В руке она казалась маленькой, но в голове — огромной, будто это оружие, которое может спасти его от всего, что происходи, создавалось ощущение ,что она единственное, за что можно было держаться в паническом полумраке и больничной сует белых халатов и обшарпанных серых стен. Он сжал её так сильно, как будто в этот миг все его силы перешли в эту железную рукоять, и вдруг вскочил, будто в голове что‑то вспыхнуло, что-то неведомое - яркое.

Раздался звон, треск — и в комнату хлынул вечерний, тусклый, как будто уже не совсем настоящий, свет. Вова ударил в окно с такой силой, что оно разлетелось на мелкие кусочки, как будто в нём больше не было стекла, а только тень, которую можно было рассеять ударом алюминиевой ложки.