"Фантастика 2026-101". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Конторщиков Виталий - Страница 1165

— Стража есть. Но её мало. Пять тысяч человек на тысячу с лишним вёрст пути. Каждый раз — отбиваются с потерями. А этим летом нападений стало, по сводкам, в три раза больше, чем в прошлом году.

— Ясно.

— Плюс ихэтуани.

— Это кто?

— Повстанцы в самом Китае. Антииностранное движение. Считают, что все беды Китая — от европейцев. Нас, японцев, англичан, немцев, американцев — всех под нож. Они уже нападают на миссионеров, на железные дороги, на телеграф. В Пекине беспорядки. Пришлось эвакуировать наших дипломатов и торговцев, их сажают в поезда и везут до Тяньцзиня, оттуда морем во Владивосток.

— Боже мой…

— Благовещенск тоже задело. Несколько обстрелов из-за Амура — кто стрелял, толком не разобрать. То ли китайская армия с того берега, то ли всё те же хунхузы и ихэтуани. А может и все вместе, кто их там разберет… Граница проницаемая, китайская сторона не контролирует своих. Пора вводить войска. Они уже, кстати, выдвигаются. Из Забайкалья, из Приамурья, гвардия из столицы. По приказу нового военного министра. Если мы не введём войска, потеряем КВЖД. А с ней — всё, что там вложили, миллионы рублей. Да и людей наших там много легло…

Толстой долго молчал. Я видел, как у него двигаются жилистые пальцы — он сжимал и разжимал кулак. Потом — тихо, твёрдо, не глядя на меня:

— Я против войны, граф.

— Я знаю.

— Я в принципе против. Любой. Любой войны. Ни одна война не стоит ни одной человеческой жизни.

— Я знаю, Лев Николаевич.

— А с Китаем — особенно. Это огромная страна. Сотни миллионов человек. Вы знаете, что у них будет, когда мы их попробуем «навести порядок»? Они нас возненавидят. На сто лет. На двести. И будут правы. Потому что пришли мы, а не они к нам.

Я молчал. Спорить мне не хотелось. По существу он был прав. Но земельную реформы не провести без масштабной переселенческой программы. А она в свою очередь невозможна без Манчжурии. Ее захват, выселение оттуда местных на юг — вопрос выживания России. Иначе ее порвет революционная масса бывших крестьян.

— Надо дело решать миром, — сказал он. — Переговорами. Дипломатией. Войну начинают, когда не хватает мозгов на разговор.

Толстому надо было пообещать. И не потому, что я хотел его обмануть. А потому, что — съезжу. Действительно съезжу, посмотрю, попробую. Если получится хоть что-то выторговать миром — я выторгую. Если не получится — войну я не остановлю, но хотя бы Толстому смогу сказать: я попробовал.

Это будет не ложь. Это будет — попытка.

Зимний встретил нас шиком и лоском — мраморная лестница, лакеи в золотых ливреях, почти не отличимые от мебели. Высокие двери, открывающиеся бесшумно. Камер-фурьер, ведущий нас по бесконечной анфиладе залов.

Нас провели в Малахитовую гостиную — не самый большой, но один из самых красивых залов дворца. Все было сделано из уральского камня — колонны с золочёными капителями, камины, даже столики столики. Огромные зеркала. На потолке — лепнина с гирляндами и амурами. По стенам — портреты императоров. Александр Третий смотрел сурово. Александр Второй — задумчиво. Николай Первый — холодно.

Толстой обвёл взглядом зал и тихо сказал, мне на ухо:

— Малахит у них, наверное, на тысячу крестьянских дворов.

— Может, и больше, Лев Николаевич.

— Тише. Камер-фурьер услышит и доложит.

— Я-то уж, граф, ничего не боюсь.

Двери открылись, вошел царь. Государь выглядел — плохо. Я не видел его, по сути, целую неделю — с тех пор, как он приехал в Москву и не пожелал меня принять. И эта неделя его — постарила. Лицо осунулось. Под глазами — тёмные круги, не серые даже, а лиловые, как от тяжёлой бессонницы. Кожа — желтоватая, тонкая. Усы и борода — аккуратно подстрижены, но в них уже отчётливо проступила седина, которой неделю назад почти не было. Военный мундир сидит, как чужой.

В глазах — пустота. Та особая, замороженная пустота, какая бывает у людей, которые не справляются с собственной жизнью.

Я мысленно ругнулся.

Это уже не государь, который противостоял нам в феврале. Это — государь, оставшийся без трёх дядей, без привычной опоры, без понимания, что делать дальше. Это император, который дрожащей рукой, с похмелья подписывает то, что ему подсовывает Витте, и потом сидит у окна и смотрит на Неву.

Толстой это тоже увидел. Я почувствовал, как он рядом со мной чуть приостановился — на полшага, на полсекунды. И тоже всё понял.

Мы подошли. Поклонились — как полагается.

— Ваше Императорское Величество. Имею честь представить Ваше Императорскому Величеству избранного Сенатом Российской Империи председателя — графа Льва Николаевича Толстого.

Государь чуть наклонил голову. Постарался улыбнуться. Улыбка вышла бледная, тонкая.

— Граф. — Он протянул руку. — Я очень рад вас видеть.

Толстой пожал руку. Я заметил, что государь чуть вздрогнул — у Толстого рукопожатие было крепкое, а государь, видимо, ожидал старческое, дряблое.

— Ваше Величество, — сказал Толстой, — я благодарю вас за то, что вы согласились нас принять.

— Это мой долг.

Помолчали. Государь, кажется, забыл, что нужно сказать дальше. Я мягко вступил.

— Ваше Величество, позвольте от имени Сената поблагодарить вас за приветственную телеграмму. Она была зачитана при открытии и вошла в первый протокол.

— А… да. Да, конечно. — Государь рассеянно кивнул. — Барон мне напомнил про послание Сенатру. Я… рад, что она вам пригодилась.

— Очень пригодилась, Ваше Величество.

Он посмотрел на Толстого. Долго.

— Лев Николаевич, — сказал он, — я надеюсь, что вы… на этом посту… поможете России.

— Постараюсь, Ваше Величество. На сколько хватит сил.

И вот тут случилось то, чего я не ожидал. Государь медленно — не очень-то решительно, но всё-таки — поднял правую руку. Перекрестил Толстого. Потом — меня.

— Дай вам Бог, господа. Россия… в трудном положении. Помогите ей.

Толстой склонил голову. Я тоже.

Эпилог

Восток горел.

Не метафорически — натурально, до рези в глазах. Солнце выкатывалось из Жёлтого моря медленно, тяжело, словно ему самому было жалко того, что оно сейчас осветит. Свет шёл низкий, плоский, ложился на воду длинной золотой дорожкой — и по этой дорожке, прямо по середине жёлтой ослепительной пыли, шла японская эскадра.

Я в первый раз в жизни видел её всю целиком — с двух километров высоты, с борта тяжёлого четырёхмоторного торпедоносца. И, признаться, было от чего вздрогнуть.

Впереди, тонкой подвижной нитью, рассыпалась цепь миноносцев. Их было штук двенадцать, дымящих, маленьких, с белыми бурунами у форштевней. Они шли веером, охраняя главные силы, и их трубы оставляли в безветренном утреннем воздухе длинные плоские шлейфы — будто кто-то провёл по морю грифельным карандашом. За миноносцами, в кильватере, держали строй главные силы. «Микаса» — флагман, я узнал его сразу по двум массивным трубам, по приземистой башне, по характерному силуэту, который мы зубрили на схемах в Порт-Артуре. За «Микасой» шёл «Асахи» — почти такой же, чуть короче, чуть аккуратнее, с тем же английским почерком ньюкаслских верфей. Дальше — «Фудзи» и «Ясима», старшая пара, отслужившая своё ещё против Бэйянского флота в девяносто пятом, но всё равно опасная: двенадцатидюймовые орудия не стареют. Замыкали колонну «Сикисима» и «Хацусэ» — недавние, английские, с барбетами вместо башен, узнаваемые издалека. А следом — броненосные крейсера. Три или четыре силуэта, сливающиеся в общую графитовую массу: «Идзумо», «Адзума», «Якумо» — точно сейчас не разберу. Дальше были только бронепалубные.

Шесть броненосцев в одной колонне. Это была вся ударная сила Соединённого флота. Вся, какую Япония собирала десять лет, выпрашивая кредиты в Сити, перезанимая в Париже, продавая внутренние займы своим же крестьянам. Всё, что Англия любовно строила, — все здесь.

И всё это шло на Порт-Артур.

— Курс двести семьдесят, тысяча двести метров, скорость сто тридцать, — голос штурмана Рудова справа звучал в коротко, по-деловому. — Колонна — на десять часов. Ход у них узлов двенадцать, не больше. Расходимся под прямым углом. Кого первым, граф?