"Фантастика 2026-101". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Конторщиков Виталий - Страница 1012

Наконец, ужин подошел к концу. Я поблагодарил за беседу.

— Будьте осторожны в столице, Итон, — сказал мне на прощание Михаил. — Там много соблазнов, много суеты. И не всегда все так, как кажется. Храни вас Господь.

Я вернулся в свое купе, где уже горела керосиновая лампа, отбрасывая мягкий желтый свет на стены. Слова священника все еще звучали в ушах. «Не всегда все так, как кажется». Да, он был прав. И это относилось не только к духовным, но и к земным делам.

Я достал из саквояжа стопку бумаг — отчет патентных поверенных, который я получил еще в Нью-Йорке. Он был на английском, но я быстро переключился на него, отгоняя мысли о соблазнах. Самое то, чтобы отвлечься.

Отчет начинался с общей картины: к 1898 году Российская империя подошла с 22 тысячами выданных патентов, занимая 12-е место в мире. С одной стороны, цифра звучала неплохо, свидетельствовала о развитии, о попытках идти в ногу со временем. Но затем следовала статистика, которая била наповал: 82% этих привилегий получили иностранцы, и лишь 18% — отечественные изобретатели. Эта диспропорция сразу бросалась в глаза. Для меня же, с моими миллионами долларов, это была не проблема, а скорее возможность. Огромная возможность.

Патентное право регулировалось «Положением о привилегиях на изобретения и усовершенствования» 1896 года, а экспертизу заявок проводил Комитет по техническим делам. Это звучало вполне современно, но до тех пор, пока я не погрузился в детали. Заявка подавалась в МВД, рассматривалась на предмет «пользы для государства», потом в Госсовет, потом «факсимиле императора». Долгий, многоступенчатый процесс, в котором каждое звено могло стать узким местом.

Я закрыл отчет, отложил его в сторону. Картина была ясна, как божий день. Российская империя, несмотря на все свои размеры и амбиции, была в значительной степени бюрократическим государством, где формализм и личное влияние доминировали над прагматизмом и эффективностью. Ее патентная система, хоть и пыталась имитировать западные образцы, на деле служила лишь инструментом для обогащения иностранных инвесторов и тех, кто умел «влиять» на «столоначальников» и «камергеров», которые проталкивали заявки. Иностранцы, такие как Эдисон, Пастер и другие заработали большие деньги, в том числе и в России благодаря местным привилегиям. А отечественные же изобретатели, такие как Жуковский, Лодыгин богачами не стали.

Но именно в этом я видел свою возможность. По паспорту я был иностранцем, у меня были средства на подкуп столоначальников и я знал, как работает этот мир, и как обернуть его слабости в свою пользу.

За окном была полная темнота. Поезд мчался вперед, унося меня к Петербургу. Городу, который должен был стать следующей ареной моей игры.

Родина встретила меня не ласково. Мелкий холодный дождь, переходящий в снег, низкая облачность… Я вышел из вагона на платформу, вдохнул влажный, холодный воздух. Запах угольного дыма забивал все — я даже закашлялся. Варшавский вокзал, огромный и шумный, гудел голосами, стуком колес, шипением пара. И везде говорили по-русски! С оканьями, аканьями, северными напевами… Но по-русски.

Я остановился, оглядываясь. На мне было добротное, строгое пальто, шляпа-котелок, перчатки, в руках верная трость. Ничего кричащего, ничего, что выдавало бы могло меня выдать — я стремился к полной анонимности. При этом четко понимаю, что те, кому надо по должности — рано или поздно узнают о визите. Лучше, конечно, позже.

Через мгновение, словно из ниоткуда, передо мной появился человек. Невысокий, крепко сбитый мужчина лет сорока, одетый в добротный, но неброское полупальто темного сукна. Его лицо было бледным, безулыбчивым, а глаза, серые и острые, постоянно скользили по толпе, словно выискивая что-то знакомое. Единственное украшение на лице были маленькие усики, кончики которых глядели вверх. На голове — строгий котелок.

— Мистер Уайт?

— Да, это я, — ответил я по-русски.

Мужчина слегка приподнял котелок.

— Меня зовут Дмитрий Волков. Господин Пинкертон послал насчет вас телеграмму. Рад, что вы прибыли без приключений. Насчет багажа — я распорядился.

Он кивнул в сторону носильщика, который уже подхватил мой чемодан, и указал на выход. Мы пошли по платформе, протискиваясь сквозь толпу пассажиров, рабочих, извозчиков.

Темный, полуоткрытый экипаж, с кожаными сиденьями, уже ждал нас у выхода. Две лошади, вороные, с густой шерстью, тяжело дышали в холодном воздухе, выпуская клубы пара. Волков открыл дверцу, и я забрался внутрь, носильщики, уложили багаж на задки.

К моему удивлению, Волков сам сел на козлы, чмокнул лошадкам. Мы выехали с вокзальной площади и тут же попали в пробку на Измайловском проспекте. Извозчики ругались, лошади ржали… Наконец, мы протиснулись между пролетками, прибавили ходу. Я крутил головой, пытаясь узнать город. Окончательное знакомство состоялось уже на Невском.

Проспект разворачивался передо мной, как огромный, торжественный свиток. Высокие, лепные фасады зданий, украшенные колоннами и барельефами, уходили в серое небо, теряясь в облаках. Зимние сады, чугунные ограды, величественные соборы с золотыми куполами, едва виднеющимися сквозь туман — все это дышало историей, неподвижной, монументальной красотой. По проспекту двигались элегантные экипажи, запряженные породистыми лошадьми, пешие прохожие, одетые в добротные пальто и шубы, спешили по своим делам. Среди них мелькали военные в шинелях, дамы в пышных платьях, студенты в форменных шинелях, даже извозчики в потертых тулупах. Городская жизнь кипела, но в ней не было той лихорадочной суеты, что присуща Нью-Йорку. Здесь все двигалось с достоинством, размеренно, словно подчиняясь невидимому ритму, заложенному веками.

— Мистер Уайт, — Волков обернулся ко мне, — вы приехали без охраны. Это очень опрометчиво. Вы очень богатый человек — вас могут похитить ради выкупа. Да и наша Охранка из Департамента полиции… Там тоже разные люди служат.

Я пожал плечами:

— Какие-то конкретные угрозы?

— Пока нет. Но возможности агентства в России ограничены. Так что…

Что ж, это было предсказуемо.

Спустя четверть часа, мы подъехали к гостинице Астория на Большой Морской. Это было величественное здание, выполненное в классическом стиле, с высокими окнами, лепниной и коваными балконами. У входа стоял швейцар в ливрее, который, увидев наш экипаж, открыл дверцу, крикнул гостиничного носильщика.

Внутри Астория поражала роскошью. Просторный вестибюль, мраморные полы, хрустальные люстры, позолоченные зеркала — все говорило о богатстве и вкусе.

Волков проводил меня до стойки регистрации, где меня встретил учтивый консьерж.

— Мистер Уайт, — произнес он на чистом английском. — Мы ждали вас. Номер готов.

Он передал мне ключ. Я забрал его, записался под своим именем в книги приезжих.

— Я буду в лобби каждый день в десять утра — Волков понизил голос — Если какие-то распоряжения или задания, готов исполнить. Платить мне не надо, все решается через наш лондонский офис.

— Что же… Это отлично! Задания будут.

Мы вместе поднялись на третий этаж. Портье открыл дверь, пропустил меня вперед. Номер был просторным, с высокими потолками, дорогой мебелью, широкой кроватью, а окна выходили… на Исаакиевский собор!

Вот теперь я почувствовал себя дома.

Глава 21

Золотой век николаевской России. Последние спокойные годы — впереди ад, боль и зубовный скрежет. Я смотрел на развод конных гвардейцев на Дворцовой площади, на все это золотое шитье, начищенные кирасы и передо мной разворачивалась шоу призраков. Почти все они умрут. Кто-то на русско-японской сгинет, многие на первой мировой. Оставшиеся разъедутся по миру или погибнут во время гражданской войны. Могу ли я что-то остановить трещины, что начали расползаться по фасаду «государственного здания»? Вот вопрос, который я задавал и задавал себе, глядя на церемонию.

Лошади, крупные, ухоженные, чеканили шаг, их копыта стучали по брусчатке мерным, глухим ритмом. Военный оркестр заиграл марш, и мощные звуки труб, барабанов, литавр наполнили площадь. Ряды кавалеристов выстраивались с филигранной точностью, каждый поворот, каждый маневр был отточен до совершенства. Это была мощь, облаченная в красоту, символ силы империи, ее величие. Я стоял и смотрел, чувствуя, как меня охватывает странное, почти мистическое чувство причастности к чему-то великому и уходящему.