"Фантастика 2026-101". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Конторщиков Виталий - Страница 1010

— Вы тоже, Беатрис, — ответил я, и мой голос был хриплым. — Обещаю прийти на вашу следующую премьеру!

Я поцеловал ее руку, почувствовал, как она дрожит. Она поцеловала меня в щеку, и я почувствовал, как её губы, мягкие и нежные, обжигают мою кожу. Она отвернулась и пошла к трапу. Я смотрел ей вслед до тех пор, пока она не пропала в толпе встречающих.

— Берегите себя, Беатрис, — прошептал я. — И не теряйте шляпку.

Когда пароход начали выталкивать на рейд буксиры, я чувствовал себя одиноким. Я смотрел на горизонт, и мне казалось, что я потерял что-то важное. Взяв себя в руки, настроился на то, что должен забыть актрису. У меня есть своя семья. Увы образ Беаты, её голос, её улыбка, все это продолжало жить в моей голове…

Путешествие продолжалось, но погода резко изменилась. Небо, которое было чистым и голубым, стало серым, тяжелым. Появились огромные, злые волны. Пароход начал качаться, словно игрушечная лодка в ванне. Сразу после Канала, начало штормить. Не так, чтобы сильно, но прилично.

Шторм продолжался несколько дней. Я не мог ни спать, ни есть. Я просто лежал на кровати, чувствуя, как меня бросает из стороны в сторону. Чтобы занять себя, читал о том, как устроена патентная система в России. Как выдаются привилегии, как быстро…

Наконец, шторм закончился, мы вошли в Балтийское море. Еще несколько дней и я увидел, как вдали появляется земля. Пароход медленно вошел в гавань. Внутри меня все замерло в ожидании. Передо мной разворачивалась другая, неизвестная мне часть света.

После швартовки, в салон вошел офицер. Высокий, подтянутый, с аккуратной русой бородкой. Он был облачен в темно-зеленый мундир пограничной стражи, в руках фуражка и портфель. Его взгляд был спокойным и цепким, он обводил каждого пассажира, словно изучая, взвешивая. За ним следовали два таможенника в синей форме с золотыми пуговицами. Они держались подчеркнуто вежливо, но их взгляды не упускали ни одной детали: от формы шляп дам до моих золотых запонок.

— Господа, прошу вас приготовить ваши паспорта и декларации, — произнес офицер на чистом английском.

Первым он подошел ко мне, остановился напротив. В его глазах читалось любопытство, смешанное с подозрением. Мне казалось, он оценивал меня, как опасного хищника. Что, в принципе, было недалеко от истины.

— Сэр, не будете ли любезны предъявить ваши документы? — он протянул руку.

Я достал из внутреннего кармана сюртука свой американский паспорт, офицер внимательно изучил его, переводя взгляд с описания внешности на мое лицо, затем обратно.

— Цель вашего визита в Российскую империю? — снова последовал вопрос на английском.

— Торговля, — ответил я, но уже на русском.

Его лицо изменилось, в глазах мелькнуло удивление.

— Простите? — он тоже переспросил по-русски.

— Я сказал — торговля, — повторил я, еще более отчетливо, — Еще планирую переговоры с банками.

Таможенники, что стояли за его спиной, тоже заметно оживились.

— Откуда у вас такой чистый русский? — спросил офицер, теперь его тон стал гораздо менее формальным, но все еще оставался настороженным.

— Жизнь заставила, — я улыбнулся, — приходилось вести дела с русскими староверами на севере.

Он кивнул, словно удовлетворившись ответом, перелистал паспорт, поставил на свободном от пометок поле неразборчивый штамп.

— Добро пожаловать в Российскую империю, мистер Уайт. — Он вернул мне паспорт.

— Спасибо, господин офицер. — Я спрятал документ в карман. — Могу я задать один вопрос? Поезд до Петербурга отправляется завтра утром. Где мне лучше остановиться? Есть в городе приличные места?

— В городе несколько гостиниц. — пограничник задумался. — Советую вам гостиницу «де Франс» на проспекте Его Величества Императора Александра II. И там есть кухня, которая считается одной из лучших в губернии.

— Благодарю вас.

Я взял свои саквояжь, чемодан, таможенники лишь мельком заглянули в них, словно убедившись, что там нет ничего подозрительного, и пропустили меня. Покидая салон, я почувствовал на себе их взгляды. Удивление было осязаемым — американец, да еще и знающий язык. Это было странно и необычно для них.

Наконец я сошел по трапу на пристань. Запах угля и соленого ветра ударил в ноздри, смешиваясь с запахами рыбы и смолы. Я остановился, впечатленный.

Перед глазами стояла Либава, главные морские ворота империи на западе, и здесь кипела жизнь, как в муравейнике. Лес мачт и дымовых труб: у причалов теснились десятки судов — изящные парусные клиперы, которые казались живым приветом из прошлого, уступали место грозным пароходам с черными дымящими трубами, грузовым шхунам и баржам. Скрипели краны, грохотали колеса телег, сотни людей двигались в нескончаемом потоке: матросы в черных бушлатах, купцы в строгих сюртуках, рабочие в грязной одежде, что-то кричащие на своих языках.

Если приглядеться, можно было заметить, что порт активно расширяется. Слева велось грандиозное строительство Военного порта Императора Александра III — проекта национального масштаба. Тысячи рабочих, словно муравьи, возводили молы, доки и укрепления. Это был символ растущей военной мощи России, ее амбиций на Балтике, ее желания утвердить себя как великую морскую державу.

Пройдя по пристани, я нанял извозчика. Он был старым, усатым, в потертой фуражке. Он говорил с сильным акцентом, смешивая немецкие и латышские слова с русскими, но я его понимал.

— Куда едем, господин? — спросил он, помогая мне разместить багаж.

— В гостиницу «де Франс», — я отдал ему свои саквояжи.

— О-о, это хорошее место. — Он довольно закивал. — Но дорогое. Дерут втридорога.

Я забрался в повозку, и мы поехали. Улицы были вымощены булыжником. Каждое колесо отскакивало от камней, издавая приглушенный стук. Старые дома с черепичными крышами жались друг к другу, вывески на латышском и немецком языках пестрели на фасадах. Русских вывесок было мало, они терялись в этом калейдоскопе.

— Вы из России, господин? — спросил меня извозчик.

— Из Америки.

— О-о, — он удивленно присвистнул. — Далеко забрались.

Мы доехали до гостиницы, и я расплатился с ним, дав щедро на чай. У входа меня встретил швейцар в строгой ливрее, который, узнав, что я американец, заговорил со мной на английском. Но я собирался говорить на русском, чем вызвал уважительный взгляд и всемирную помощь — вокруг меня закрутился хоровод носильщиков, половых, лакеев. Все по высшему классу.

Мой номер оказался с двумя комнатами, окна гостиной выходили на проспект Императора Александра II. Оставив вещи и умывшись, я решил прогуляться по городу.

Спустившись по лестнице, я вышел на центральную улицу. Толпа здесь была плотной, смешанной. Больше всего было латышских рыбаков и рабочих в грубых суконных куртках и высоких сапогах, что-то бурно обсуждавших между собой. Их шипящая речь была непривычна для моего слуха. Рядом с ними сновали немецкие купцы и ремесленники, одетые в строгие костюмы, их выправка была безупречной. Они явно составляли элиту города, это было видно сразу — по их гордой осанке, по тому, как они с презрением смотрели на простых латышей. Я видел и русских — но их было немного: чиновники в казенных сюртуках, офицеры и моряки в мундирах, что выделялись на фоне толпы. Они держались особняком, словно чувствовали себя чужими на этом празднике жизни.

Я прошел до набережной Либавского канала, где были расположены склады и пакгаузы. Запах рыбы был здесь особенно сильным, смешиваясь с запахом смолы и дуба. Канал был забит лодками, а на берегу лежали сети и рыбацкие снасти. Я смотрел на все это, и мне стало ясно. Этот город, этот порт, все это очень номинально принадлежало России. Настоящие хозяева здесь — немцы. Они владеют банками, торговыми домами, верфями. И в случае войны — они легко переметнутся на службу кайзеру.

Глава 20

Поезд, словно могучий зверь, тяжело пыхтя, вырывался из объятий Либавы, оставляя позади сумрак портовых доков и соленый ветер Балтики. За окном купе первого класса, куда я недавно переместился после утомительного пути морем, проносились бесконечные, заснеженные равнины, усыпанные редкими деревнями. Деревянные избы с крышами, словно присыпанными сахарной пудрой, мелькали в окне, сменяясь темными еловыми лесами, укутанными в белый саван. Воздух в вагоне, хоть и был несколько спертым от угольного дыма, казался спасительно теплым. Я сидел у окна, наблюдая за этим чужим, но каким-то до боли знакомым пейзажем, и ощущал странное предвкушение. Россия. Моя Родина. Точнее не так. Почти Россия! Курица не птица, Прибалтика — не заграница.