Император Пограничья 24 (СИ) - Астахов Евгений Евгеньевич - Страница 55

Если это действительно он, придётся сказать. Всё. С самого начала. Что произошло, почему, и по чьей вине.

Эта мысль жила в нём столько, сколько он себя помнил. Вина за содеянное не слабела с годами; она вросла в кости и со временем перестала ощущаться отдельно от него самого, как старый шрам, который больше не болит, а только напоминает о себе, когда проведёшь по нему пальцем.

Столько лет ему было некому сказать правду и не перед кем за неё ответить. В каком-то смысле это даже облегчало жизнь: вину, которую нельзя загладить, можно тащить бесконечно. Тяжело, зато привычно, и со временем забываешь, каково жить без этой тяжести.

Сейчас же, возможно, появился шанс от неё избавиться, и это пугало до дрожи. Если Платонов тот, кем не может быть, придётся сказать всё. Здесь и сейчас, живому человеку в лицо, а не мёртвому воздуху подземелья, и услышать приговор, от которого он столько лет прятался

Стефан отвёл взгляд и уткнулся в кружку с остывшим кофе.

Может быть, завтра он поймёт.

Он говорил себе это каждую ночь.

На следующее утро я стоял у портальной станции, встречая очередную партию подкреплений.

Между совещаниями, докладами и проработкой схем обороны я урывал каждый свободный час на работу, которую не мог поручить никому другому. В хранилище одной из фабрик, имеющей тонны сырого металла, я штамповал Рудных гомункулов. Заклинание Архимагистра, позволяющее лепить из металла псевдоживых существ с примитивным разумом и телепатической привязкой к создателю. Каждый гомункул обходился мне примерно в двадцать минут сосредоточенной работы и ощутимый кусок резерва, зато существовал неограниченно долго и не требовал ни еды, ни сна, ни отдыха.

К исходу третьих суток у меня набралось два десятка металлических волков для патрулирования периметра, шесть тяжёлых стальных химер для боя и четыре титановых голема ростом в два с половиной метра, годных как для строительства укреплений, так и для того, чтобы проломить корпус Жнеца, если понадобится. Расчёт был простым. У Детройта хватало пушек и патронов, а вот боеспособных людей, особенно опытных и бесстрашных, не хватало. К тому же каждый погибший защитник через четверть часа вставал по ту сторону баррикады. Гомункулы решали обе проблемы разом: они могли патрулировать мёртвую зону за стенами, куда я не рискнул бы отправить живых солдат, а уничтоженный гомункул оставался грудой бесполезного для Абсолюта металлолома, а не свежим Трухляком в рядах противника.

Оторвав меня от размышлений, первым из мерцающей арки шагнул Корнелиус Бёрк, Архимагистр-гидромант из Нового Амстердама. Крупный широкоплечий мужчина лет пятидесяти с коротко стриженными седыми волосами и тяжёлым подбородком, он оглядел зал и коротко представился, деловито пожав мне руку. Человек, который не тратит времени на церемонии. За ним вышли две роты нового амстердамского гарнизона: подтянутые бойцы в серо-голубой форме, вооружённые и экипированные так, как подобало солдатам одного из сильнейших Бастионов Нового Света.

Вторым прибытием оказался результат личной просьбы конунга Эрика к норвежской королеве. Она отправила Магистра третьей ступени: аэроманта Торвальда Эстлунда, седого широкоплечего человека с лицом, обтёсанным штормами. Он шагнул из портала и осмотрел зал единственным здоровым глазом, второй закрывала кожаная повязка. Молча вручив мне короткую записку от норвежской королевы, написанную на плотной бумаге с гербовой печатью, аэромант отступил в сторону: «Мой Магистр — не подарок, а инвестиция в наши отношения». За Эстлундом вышла сотня стрелков в тяжёлых шерстяных плащах, вооружённых длинноствольными винтовками норвежского производства. Норвежцы и шведы редко сотрудничали, однако угрозу Абсолюта понимали все.

Стефан стоял рядом со мной в зале и, увидев Эстлунда, уставился на норвежца так, что я уже привычно насторожился. Торвальд заметил чужой немигающий взгляд и повернул к нему своё обветренное лицо.

— Чего уставился⁈ — рыкнул аэромант голосом, похожим на звук перекатываемых по палубе бочек.

Стефан ответил с кривой ухмылкой, обнажившей зубы:

— Да вот вспомнил свою любимую шутку про норвежцев.

— И какую?

— Как в Норвегии называют гения? Туристом.

Торвальд молчал секунду-другую, а затем гулко хохотнул, запрокинув голову. Смех его разнёсся по залу, и несколько офицеров обернулись.

— Неплохо, парень, — оценил аэромант, утерев глаз тыльной стороной ладони. — Так ты из Швеции? — полюбопытствовал он.

— Мой род оттуда, — ответил Стефан, и голос его звучал ровно.

Технически это было правдой. Пожарские прожили в Швеции несколько столетий, прежде чем перебраться в Новый Свет.

— У нас тоже есть шутки про шведов, продолжил Торвальд. — Почему христианский Бог родился не в Швеции? Потому что шведы не могли найти у себя трёх мудрецов и девственницу.

Стефан заржал, откровенно и громко, и на мгновение его лицо стало другим: моложе, живее, без той вечной настороженной замкнутости, которая покрывала его, как панцирь.

Я стоял рядом и не мог решить, что удивляло больше: то, что Пожарский знал скандинавские стереотипы: и шведы, и норвежцы считали друг-друга простоватыми, если не сказать туповатыми, или то, что этот нелюдимый человек, огрызавшийся на всех, включая меня, вдруг оттаял.

Мысли мои перескочили дальше, к тому, как легко Стефан взаимодействовал с человеком, которого видел впервые, при том что от моих гвардейцев он шарахался, как от чумных.

Я не успел додумать мысль. Впереди ждало ещё одно прибытие, самое важное, и я заставил себя переключиться.

Арбитры должны были прибыть с минуты на минуту.

В зале работали два портала. Один, активный, непрерывно пропускал поток эвакуирующихся гражданских: семьи с детьми, старики, женщины с грудными младенцами вливались в мерцающую арку и исчезали по ту сторону. Второй портал стоял в пассивном режиме, ожидая наведения пространственного моста на город, где собрались Арбитры. Большинство из них должны были прыгать каждый из своего Бастиона по очереди, и координация этой процедуры заняла всю ночь.

Удар пришёл мгновенно, без предупреждения и без малейшего нарастания.

Волна некроэнергии накрыла Детройт, прокатившись сквозь стены, перекрытия и магические барьеры, как нож сквозь масло. Меня качнуло, и перед глазами на долю секунды потемнело. Скальд на моём плече каркнул, вцепившись когтями в наплечник.

Первым погас магофон в моей руке. Экран мигнул и умер. По всему залу раздались растерянные возгласы: скрижали, амулеты связи, маговизоры на стенах гасли один за другим, как свечи под порывом ветра. Рунные контуры портальных станций вспыхнули ослепительно белым, заискрили, и обе мерцающие арки схлопнулись одновременно.

Активный портал, через который в этот самый момент проходили гражданские, исчез в долю секунды. Арка сжалась, как зрачок на свету. Человек, шагнувший в неё мгновением раньше, замер на полушаге: одна нога уже по ту сторону, вторая ещё здесь. Его лицо успело изобразить удивление, рот раскрылся в крике, который я не услышал, потому что портал схлопнулся раньше, чем звук долетел до нас. Края арки сомкнулись, как лезвия гильотины, и на каменный пол рухнуло то, что осталось по эту сторону: половина туловища, одна кисть и нога по щиколотку. Рядом повалились ещё двое, и кровь растеклась по плитам так быстро, что стоявшие у портала люди отшатнулись, прежде чем поняли, что произошло.

Женщина в сером пальто стояла прямо перед погасшей аркой и смотрела на свою правую руку. Секунду назад она сжимала ладонь мужа, который шёл впереди неё к порталу. Ладонь его осталась в пальцах женщины, обрубленная у запястья. Женщина разжала пальцы, и чужая ладонь упала на пол с негромким влажным шлепком. Крик, вырвавшийся у неё из груди, пробил зал насквозь.

Удивлённая тишина повисла в зале, и я услышал, как, остывая, гудят перегоревшие рунные контуры портальных станций. Связи не осталось, порталы не работали, подкреплений ждать было неоткуда.