Измена дракона. Ненужная жена больше не плачет (СИ) - Сантос Ангелина - Страница 59

Ровена побледнела.

— Я не давала печать для изменения клятвы.

— Знаю, — сказал Орден. — Ваш браслет использовали ночью, когда вы были в западном крыле после приступа старой боли. Запись есть в книге внутренних дверей.

Ровена медленно опустилась в кресло.

— Селеста.

— Вероятно. Или ее служанка по ее приказу.

Эйран сказал:

— Значит, мать виновна в стирании памяти, но не в подмене клятвы.

— Именно, — сказал Орден.

Марина посмотрела на Ровену.

Та сидела неподвижно.

Иногда правда не снимает вину.

Только уточняет ее форму.

— Что еще? — спросила Марина.

Орден перевернул лист.

— Самое неприятное. Мариус Вирн не просто потомок Морвенов. Он носитель старшей линии. Дом Вирн, по крайней мере его ветвь, был создан на базе выживших Морвенов после казни. Они сменили имя, дар памяти замаскировали под целительство и постепенно вернулись в Совет.

Ферн мрачно сказал:

— Я всегда говорил, что у их настоек слишком хороший вкус для честных лекарей.

— Сколько их в Совете? — спросил Эйран.

— Не знаю. Но знаки на пленных магах показывают: больше, чем двое.

Марина посмотрела на листы.

— Значит, завтра Совет может быть не судом, а ловушкой.

— Да, — ответил Эйран.

— Тогда нам нельзя идти туда только с защитой.

— Что вы предлагаете?

Марина подняла браслет Ровены.

— Созвать дом.

Все посмотрели на нее.

Она продолжила:

— Не Совет. Дом. Слуг, стражу, архив, управляющих, младшие ветви, всех, кто видел, слышал, обслуживал южное крыло, носил письма, открывал двери. Мариус работал не один. Селеста не сама приносила цветы, письма, кровь и печати. Кто-то знает. Кто-то боится. Кто-то молчал из страха перед Ровеной, перед вами, перед Селестой, перед Советом. Если завтра нас попытаются объявить безумцами и лжецами, у нас должны быть не только древние свидетельства, но и живые.

Эйран смотрел на нее с растущим пониманием.

— Домовой сбор.

Ровена тихо сказала:

— Его не созывали двадцать лет.

— Значит, пора вспомнить, где лежит колокол, — ответила Марина.

Кай говорил, что Дрейкхолды умеют закрывать двери.

Марина решила начать с того, что откроет их все.

Эйран кивнул.

— Гарт.

Капитан выпрямился.

— Да, милорд.

— Колокол дома. Через час. Большой зал.

Ровена подняла глаза.

— Через час?

Марина ответила за него:

— Да. Пока Мариус не успел купить чужой страх дороже.

Ферн резко сказал:

— Нет. Леди никуда не пойдет.

Марина посмотрела на него.

— Пойду.

— Вы лежали без сознания почти день.

— Зато теперь хорошо отдохнула.

— Это не отдых, это провал после магического перенапряжения!

— Значит, надо использовать бодрость до следующего провала.

Ферн сжал переносицу.

— Я ненавижу великие дома.

— А я начинаю понимать почему.

Эйран смотрел на нее, и в его глазах снова появилось то сложное, опасное: вина, уважение, тревога.

— Вы будете говорить?

— Да.

— Тогда я скажу первым.

— Чтобы защитить?

— Чтобы признать.

Марина замолчала.

Эйран сделал шаг ближе.

— Вы были правы. Слова ничего не стоят без действий. Перед домом я признаю то, что должен был признать сразу: Ливия была моей женой, и ее предали не только враги. Ее предал я своим молчанием.

Ровена закрыла глаза.

Гарт смотрел строго перед собой.

Орден вдруг стал очень занят бумагами.

Ферн пробормотал:

— Наконец-то хоть один пациент начал говорить разумно. Жаль, все равно кровит.

Марина не улыбнулась.

Слова Эйрана были правильными. Но правильные слова после чужой смерти не становились лекарством. Скорее ножом, которым наконец вскрыли гной.

— Хорошо, — сказала она. — Но если вы начнете делать из этого красивую драму о своей вине, я вас перебью.

Он почти улыбнулся.

— Не сомневаюсь.

— И еще. На сборе имя Лиары должен сказать Кай.

Эйран кивнул.

— Да.

— Не вы.

— Понимаю.

Ровена тихо спросила:

— А мое?

Марина посмотрела на нее.

— Ваше скажете сами.

Леди Ровена Дрейкхолд выпрямилась.

Впервые за все время ее осанка не казалась броней. Скорее костылем, без которого человек все равно должен идти.

— Скажу.

Через час большой колокол Дрейкхолда ударил впервые за двадцать лет.

Звук прошел по замку так, будто черные скалы заговорили. Он катился по коридорам, падал в нижние кухни, поднимался к башням, уходил через двор к стражевым стенам. Слуги бросали дела. Стражники переглядывались. Старые ключницы крестились по-северному. Пажи бежали к залу. В городе у подножия скал, наверное, тоже подняли головы.

Домовой сбор.

Не прием. Не праздник. Не суд Совета.