Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ) - Сантос Ангелина - Страница 52

— Горошина хорошо хранит.

Рейнар, к его чести, не стал спорить с существом, которое могло прятать ложки и, вероятно, судьбы.

— Вы читали? — спросил он меня.

— Одно. Оно было адресовано мне.

Его взгляд потемнел.

— И?

Я подошла и положила письмо на стол.

— Она пишет, что вы не убили её.

Он застыл.

Так страшно, что я пожалела, что сказала это прямо.

Но, может, некоторые правды нужно говорить без занавесок.

— Лиара.

Голос почти исчез.

— Она пишет, что вы были неправы. Молчали. Закрывали её от Сердца. Боялись. Но не убили.

Он смотрел на бумагу так, будто она могла ударить его сильнее любого меча.

— Элиана писала это?

— Да.

Он не взял письмо.

Руки у него были сжаты в кулаки.

— Прочтите, — сказала я мягко.

— Не сейчас.

— Рейнар.

— Если я прочту сейчас, — сказал он глухо, — я могу потерять возможность думать.

Вот за это я его почти полюбила.

За то, что не притворился камнем.

— Тогда пойдём за остальными, — сказала я. — Там есть письмо для вас. Его я читать не буду.

Он поднял глаза.

— Вы могли бы.

— Могла. Но Горошина сказал не воровать чужую боль.

Дух довольно кивнул.

— Мудро сказал.

Рейнар вдруг тихо, совсем коротко рассмеялся. Смех вышел надломленным, почти болезненным.

— Мой дом воспитывает меня через кладовую пыль.

— Она старается.

Горошина возмутился:

— Не пыль. Дух хранения!

— Прошу прощения, — сказал Рейнар.

Горошина опешил.

Я тоже.

Дух моргнул.

— Принято, — буркнул он, явно не зная, что делать с уважением. — Идём, пока не передумал быть хорошим.

В кладовую мы шли втроём.

Нет, вчетвером — у дверей нас догнал Орин. Он был в расстёгнутом камзоле, с мечом в руке и выражением человека, который устал удивляться, но не может остановиться.

— Ночная прогулка в кладовую? — спросил он.

— За письмами первой жены, спрятанными в ложках, — сказала я.

Орин помолчал.

— Надо было догадаться.

Рейнар коротко взглянул на него.

— Ты с нами.

— Я уже понял, милорд.

Кладовая ночью была совсем другой.

Днём она ворчала припасами, пылью и ложками. Ночью в ней чувствовалась глубина. Как будто мешки с мукой, бочки, банки и связки трав были не запасами, а свидетелями. Они стояли молча, но помнили больше, чем многие люди.

Горошина шёл впереди, важный и лохматый.

— Не свистеть, — напомнил он.

Орин тихо сказал:

— Я и не собирался.

— Все так говорят.

Дух привёл нас к дальней полке, где стояли старые деревянные ящики с надписью “ложки праздничные, не брать без Марты”. Разумеется, именно туда Горошина залез с видом полноправного владельца.

Он долго копался, ворчал, отбрасывал ложки, одну прижал к груди и прошептал “красивая, моя”, потом наконец вытащил плоскую жестяную коробку.

Коробка была перевязана потемневшей зелёной тесьмой.

Рейнар не двигался.

Я тоже.

Орин молча проверил коридор за дверью.

Горошина поставил коробку на стол между мешками с мукой и банками тмина.

— Белая леди сказала: “Когда придёт та, что даст сахар и не испугается ложек”. Горошина ждал.

— Долго ждал, — сказала я.

Он пожал плечами.

— Дома долго ждут.

Рейнар протянул руку к коробке.

Замер.

Потом всё же взял.

Тесьма развязалась легко.

Внутри лежали три письма.

На первом было написано: “Рейнару.”

На втором: “Если Арен жив.”

На третьем: “Тому, кто открыл дверь.”

Рейнар взял своё письмо.

Руки у него не дрожали.

Хуже.

Они были слишком неподвижны.

— Я выйду, — сказала я.

Он поднял глаза.

— Нет.

— Это ваше письмо.

— Останьтесь.

Одно слово.

Не приказ.

Просьба.

Я осталась.

Рейнар развернул бумагу.

Читал молча.

Сначала лицо его не менялось. Потом жёсткость ушла. Потом что-то в нём треснуло так ясно, что я почти услышала.

Он закрыл глаза.

Письмо опустилось в его руке.

Я не спросила, что там.

Нельзя было.

Но он сам сказал. Не мне даже — кладовой, муке, старым ложкам, той женщине, которая уже не могла услышать иначе.

— Она просит прощения, что не поверила мне, когда я молчал ради неё.

Голос был низкий, сорванный.

— И пишет, что я был дураком, потому что молчание никогда не выглядит как любовь. Особенно для женщины, которую всю жизнь учили быть удобной.

Я не выдержала.

Подошла ближе.

Не коснулась. Просто встала рядом.

Рейнар посмотрел на письмо.

— Она говорит, что боялась не моей силы, а моей осторожности. Что я обращался с ней как со стеклом, пока Даррен обращался как с человеком, пусть и лгал.

Он усмехнулся.

Без звука.

— И просит, если когда-нибудь в этот дом придёт женщина, которую Сердце услышит, не закрывать её под предлогом защиты.

Я опустила глаза.

Горошина тихо шмыгнул носом.

Орин отвернулся.

В кладовой пахло тмином, мукой и старой болью, которую наконец достали из ящика.

Рейнар сложил письмо.

Очень осторожно.

— Я должен был услышать это раньше.

— Может быть.

— Вы не будете спорить?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что иногда вина справедлива. Главное — не делать из неё дом и не переселяться туда навсегда.

Рейнар долго смотрел на меня.

Потом взял второе письмо.

“Если Арен жив.”

— Это нужно читать всем, — сказал Орин.

— Не всем, — ответил Рейнар. — Нам.

Он развернул.

Письмо было коротким.

Рейнар прочитал вслух:

“Арен, если ты жив и если в тебе ещё осталось твоё имя, прости.

Ты пытался остановить меня. Я не слушала.

Если пламя забрало тебя не целиком, держись за то, что помнишь: запах мокрой земли после дождя, белую гортензию у восточной стены, старую песню, которую ты пел, когда обрезал лозы.

Даррен будет говорить, что ты чудовище. Возможно, ты сам ему поверишь.

Не верь.

Чудовищами становятся не те, кого сожгло пламя, а те, кто кормит его чужим страхом.”

Рейнар замолчал.

Я почувствовала, как по коже прошёл холод.

— Он изменён, — сказал Орин.

— Да, — ответил Рейнар.

— Сердцем?

— Больным Сердцем. Пламенем, солью и страхом.

Горошина сжался на краю стола.

— Человек-стекло, — прошептал он.

Мы все повернулись к нему.

— Что? — спросила я.

Горошина спрятался за коробкой, но нос остался виден.

— Горошина видел. После огня. В кладовую приходил. Не ногами. Тенью. Звенел. Плакал стеклом. Просил соль. Горошина не дал.

— Когда?

— Много ночей назад. Потом меньше. Потом совсем ушёл.

— Куда?

— Где делают стекло. Где дом без хлеба.

Стекольный дом у северной дороги.

Рейнар сжал письмо.

— Он там.

— Или был, — сказал Орин.

Я посмотрела на третье письмо.

“Тому, кто открыл дверь.”

Не имя.

Почему не имя?

Рейнар взял его.

Развернул.

И на этот раз побледнел ещё до того, как дочитал первую строку.

— Что? — спросила я.

Он молча положил письмо на стол.

Я увидела подпись внизу раньше текста.

Не Даррен.

Не Кайр.

Не Арен.

“Ларс Виттен.”

Бывший управляющий.

Тот, чьё тело якобы нашли в пожаре.

Тот, кто вёл честные книги.

Тот, кто должен был быть мёртв.

Я прочитала первую строку.

“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”

В кладовой стало так тихо, что я услышала, как в банке с сушёной мятой шевельнулся воздух.

Рейнар медленно произнёс:

— Ларс открыл оранжерею.

Орин выругался.

Горошина спрятался полностью.

А я смотрела на письмо и понимала: мёртвых в этой истории становилось всё меньше.

И от этого она делалась только страшнее.