Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ) - Сантос Ангелина - Страница 38

Ближе к вечеру Тави вынесли в тёплую комнату у кухни.

Не на праздник ещё. Просто ближе к людям.

Он сидел в кресле, укутанный пледом, с деревянной лошадкой на коленях. Бледный, серьёзный, но глаза уже не были пустыми. Рейнар подошёл к нему с тарелкой яблочных долек, очищенных собственноручно.

Тави посмотрел на неровные куски.

Потом на дядю.

— Ты… сам?

Рейнар кивнул.

— Да.

Тави взял одну дольку.

Осмотрел.

— Толстая.

Орин из-за спины кашлянул так громко, что это было уже почти предательство.

Рейнар сказал:

— Я учился.

Тави съел яблоко.

— Вкусно.

И всё.

Рейнар выглядел так, будто ему пожаловали королевство.

К вечеру длинные столы поставили в большом внутреннем зале рядом с кухней. Не в главной столовой. Я настояла. Праздник первого хлеба не должен был проходить там, где люди сидят по рангу и боятся лишний раз вдохнуть. Здесь пахло дровами, тестом, тушёным мясом, сушёными травами и живыми людьми.

На столы постелили льняные скатерти. Поставили свечи. Принесли кувшины с морсом, горшки с жарким, сыр, мёд, яблоки, масло, соленья, пироги с капустой и грибами. Но в центре стола оставили место.

Для первого хлеба.

Он ещё был в печи.

И все ждали.

Это ожидание оказалось важнее любого обряда. В зале собрались слуги, стража, прачки, поварята, конюхи, старшие горничные, лакеи, несколько мастеровых, Орин, Асмера, Рейнар, Тави в кресле у огня, я и даже Горошина, который сидел на балке и делал вид, что он украшение.

Люди сначала не знали, как себя вести.

Слуги шептались: можно ли садиться рядом со стражниками, можно ли есть до господ, можно ли смеяться. Потом Марта вышла с половником, ударила им по столу и объявила:

— Кто будет сидеть как на похоронах, тому я сама положу добавки. Много.

Это помогло.

Люди начали рассаживаться.

Асмера подозвала меня к себе.

— Девочка.

Я наклонилась.

— Да?

— Боишься?

— Да.

— Правильно. Бесстрашные женщины быстро становятся легендами и плохо заканчивают. Бойся, но не отдавай страх тем, кто голоден до него.

Я вспомнила записку Элианы.

Того, кто кормит огонь страхом.

— Вы знаете, кто это? — спросила я тихо.

— Знаю, что это не один человек.

Я посмотрела на неё.

— Что это значит?

— Любое пламя кто-то зажигает, кто-то кормит, а кто-то годами делает вид, что не видит дыма.

Ответ оказался страшнее имени.

В зал вошёл Даррен.

Тотчас стало холоднее.

Не на самом деле, наверное. Но голоса чуть приглушились. Сивка перестала смеяться. Тави в кресле сжался, и Рейнар сразу оказался рядом, положив руку на спинку его кресла.

Даррен выглядел безупречно. Светлые волосы, тёмно-синий камзол, серебряная вышивка, мягкая усталая улыбка. Словно это не в его гербовой шкатулке нашли предупреждение Элианы.

— Как трогательно, — сказал он, оглядывая зал. — Я почти забыл, что в Грейнхольме когда-то умели праздновать.

Марта пробормотала рядом со мной:

— А я почти забыла, как хочется в кого-нибудь бросить горячим горшком.

— Не сейчас.

— Я и говорю — почти.

Даррен подошёл к Рейнару.

— Дорогой мой, мне сказали, ночью был пожар. Какой ужас. Почему меня не разбудили?

Рейнар смотрел на него без выражения.

— Мы справились.

— Тави? — Даррен повернулся к мальчику. — Бедный ребёнок. Ты цел?

Тави прижал лошадку к себе.

Не ответил.

Даррен сделал печальное лицо.

— Всё ещё молчит?

— Нет, — сказал Тави.

Тихо.

Хрипло.

Но сказал.

Даррен замер.

Всего на миг.

Потом улыбнулся шире.

— Какое чудо.

— Да, — произнёс Рейнар. — Чудо.

В этом слове была такая сталь, что даже я почувствовала её на языке.

Даррен быстро овладел собой.

— Тогда сегодняшний праздник особенно уместен.

— Мы тоже так решили, — сказала я.

Он повернулся ко мне.

— Ах, леди Лиара. Конечно. Полагаю, это ваша идея?

— В Грейнхольме идеи теперь тоже надо утверждать у дома Сорель?

— Что вы. Я просто восхищён вашей способностью менять старые порядки.

— Старые порядки в последнее время плохо пахли.

Кто-то из служанок тихо фыркнул и тут же спрятался за кружкой.

Даррен улыбался.

Но глаза стали холодными.

— Осторожнее, леди. Иногда то, что кажется вам застоем, на самом деле равновесие.

— Если равновесие держится на детском страхе и закрытых дверях, пусть падает.

Рейнар шагнул ближе.

Не чтобы остановить меня.

Чтобы встать рядом.

Даррен заметил.

Конечно заметил.

В этот момент двери кухни распахнулись.

Марта вышла первой.

За ней Бран и Пинна несли большую деревянную доску. На ней лежал хлеб.

Первый хлеб.

Большой круглый каравай с золотой коркой, чуть припудренной мукой. По краю — надрезы в форме листьев. В центре — маленький знак очага: круг и пламя. От него шёл такой запах, что зал перестал дышать.

Тёплый хлеб.

Живой хлеб.

Хлеб, который поднялся в доме, где два года поднимались только страх и дым.

Марта поставила доску в центр стола.

— Ну? — сказала она, глядя на меня. — Чего встали? Режьте.

— Я?

— А кто? Даррен Сорель, что ли?

Даррен чуть приподнял бровь.

Я подошла к столу.

Сердце колотилось так, будто я не каравай собиралась резать, а заключать новый брак. Возможно, так оно и было. Только не с мужчиной.

С домом.

Рейнар вдруг протянул мне нож.

Не обычный кухонный.

Старый хозяйский нож для хлеба. Тёмная рукоять, потемневшее серебро, изумрудный лист у основания лезвия. Я уже видела такой на портрете леди Майры в галерее.

— Откуда…

— Из родовой кладовой, — сказал Рейнар. — Им режут первый хлеб хозяйки Грейнхольма.

В зале стало тихо.

Я смотрела на нож в его руке.

Потом на него.

— Рейнар.

— Возьмите.

— Вы понимаете, что делаете?

— Да.

Но в его глазах была не уверенность.

Выбор.

А это важнее.

Я взяла нож.

Серебро не почернело.

Наоборот, изумрудный лист у основания лезвия тихо вспыхнул.

По залу прошёл шёпот.

Горошина на балке пискнул:

— Хлебу можно.

Марта вытерла глаза краем фартука и тут же сделала вид, что это мука.

Я разрезала каравай.

Корка хрустнула. Пар поднялся мягким облаком. Внутри хлеб был ровный, светлый, пористый, тёплый. Не идеальный для столичного пекаря, наверное. Но для Грейнхольма — невозможный.

Первый кусок я положила на маленькое блюдце у очага.

— Дому, — сказала я.

Пламя вспыхнуло золотом.

Второй кусок протянула Тави.

— Тем, кто возвращается.

Мальчик взял хлеб обеими руками. Откусил. Зажмурился.

— Вкусно, — сказал он.

Кто-то всхлипнул.

Третий кусок я подала Марте.

— Тем, кто кормит.

— Ох, не начинайте, — буркнула она, но хлеб взяла.

Четвёртый — Асмере.

— Тем, кто помнит.

Старуха коснулась моей руки.

— Не всё помнить надо вслух, девочка. Но сегодня можно.

Пятый я отдала Рейнару.

Не знала, что сказать.

Он тоже не знал.

Мы стояли друг напротив друга, и вдруг весь зал, все свечи, все взгляды ушли куда-то далеко. Остались его рука, моя рука и кусок хлеба между нами.

— Тем, кто остаётся, — сказала я наконец.

Он взял хлеб.

Пальцы коснулись моих.

Тепло прошло по коже так резко, что я чуть не отдёрнула руку.

Рейнар тоже почувствовал. Я увидела по глазам.

Потом он поднял хлеб и откусил.

И только после этого зал зашумел.

Люди начали есть. Сначала осторожно, потом смелее. Кто-то смеялся. Кто-то плакал, не скрываясь. Марта ругалась, что все стоят столбом вместо того, чтобы брать масло. Орин спорил с конюхом о том, кто достоин большего куска пирога. Сивка носилась с кувшином морса, красная и счастливая. Пинна пыталась угостить Горошину, а тот требовал “кусок без чужих пальцев”.