"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Басловяк Иван - Страница 670

Я приземлился не на землю, а на что-то упругое и влажное, похожее на гигантское легкое какого-то доисторического чудовища. Воздух, если это можно было так назвать, был густым и тягучим, пахнущим прокисшим молоком, разложившейся плотью и озоном после вспышки безумия. Небо — вернее, то, что здесь выполняло его роль — было сплошным багровым сиянием, без солнца, без звезд, лишь пульсирующая, как открытая рана, пелена.

И сразу же на меня набросились сгустки отчаяния, клубки кошмаров, вырвавшиеся на свободу. Бестелесные духи визжали мне в уши проклятиями на мертвых языках, пытаясь вселить в разум семена безумия. Тени, принимавшие облик тех, кого я когда-то знал — и хоронил — тянулись ко мне сквозь липкий воздух, шепча обещания покоя и требующие присоединиться к ним. Они цеплялись за плащ, за кожу, пытаясь просочиться внутрь, завладеть телом, выжечь душу.

Я даже не стал тратить на них серьезные заклятья. Просто выдохнул, окутав себя тонким, но несокрушимым барьером воли Пустоты. Духи, коснувшись его, взвыли и рассыпались, как пепел. Тени с шипением отступили, не в силах преодолеть безразличие, которое было крепче любой брони.

— Надоели, — буркнул я и пошел вперед, ориентируясь на внутренний компас, что всегда вел меня к самым сильным точкам этого мира. К Кудыкиной горе. Ландшафтик-то знакомый, но имелись нюансы, ага.

Первым серьезным препятствием должна была стать избушка Бабы Яги. В моей Нави ее хижина стояла на опушке леса из костяных деревьев, и старуха, хоть и была стервой редкостной, всегда радушно встречала меня чаркой отменного самогона и парой ядовитых сплетен о соседях. К Иванам Дуракам, к коим она причисляла и меня, старая питала слабость и несварение желудка. Здесь же…

Здесь не было леса. Моему взгляду открылось выжженное, потрескавшееся поле, усеянное обломками черепов. А посреди него на гигантских, судорожно изогнутых куриных ногах, вращалась не избушка, а нечто, напоминающее склеп, сращенный с живой плотью. Стены были обшиты почерневшей кожей, в окнах вместо стекол болтались высохшие кишки, печная труба отсутствовала, из дыры в крыше вырывался черный зловонный дым.

Избушка завизжала, скрипя костяными ногами, и развернулась ко мне входом. Дверь с треском распахнулась, и на пороге возникла ведьма. Но это была не знакомая мне старушонка с костяной ногой и хитрым прищуром. На меня смотрела бешеная тварь. Ее тело было высохшим, как мумия, волосы — шевелящимся клубком червей, а изо рта сочилась черная смола. В руках она сжимала не ступку, а окровавленную кость.

— Чужая плоть! Чужая душа! — просипела она, и ее голос был похож на скрежет ржавых ножей. — Мое! Все будет мое! Войди в мой дом, путник, и останься навеки!

— Отклоняю любезное приглашение, Яга, — холодно парировал я. — Не в настроении сегодня для твоих угощений.

— ВОЙДИ! — взревела она и ринулась на меня, двигаясь с паучьей скоростью. Ее костяная нога вонзилась в землю, как копье, а окровавленная кость описала в воздухе дугу, оставляя за собой след гниющей магии.

Я не стал уворачиваться. Встретил ее атаку сжатым кулаком, в который вложил всю свою досаду на этот искаженный мир. Удар пришелся ей прямо в грудь. Раздался не глухой звук удара по плоти, а оглушительный хруст ребер и… скрежет ломающейся реальности.

Баба Яга отлетела назад, врезалась в свою же избушку, и та, завизжав, рухнула, сложившись в неестественную груду плоти, костей и гниющего дерева. Оттуда донеслось лишь слабое, захлебывающееся шипение. Вставать она уже не собиралась.

Я фыркнул и пошел дальше. Дорога вела к реке Смородине. Или к тому, что от нее осталось. Вместо студеных темных вод я увидел бурлящий поток расплавленного металла и пламени. Он пожирал сам воздух, и от его жара трескалась земля на берегах. А над ним, вместо знакомого шаткого Калинова моста, был перекинут мост из спинных хребтов и ребер каких-то колоссальных существ, раскаленный докрасна.

Стоило мне ступить на первую кость, как жар, в тысячи раз превосходящий любой земной огонь, обрушился на меня. Он должен был испепелить плоть, испарить кости, спалить душу. Мои сапоги задымились, но кожа, закаленная в Купели Мораны, выдержала. Я шел по этому адскому мосту, как по проспекту в погожий день, чувствуя лишь легкое, почти приятное покалывание.

И тут из бурлящей реки с ревом, способным оглушить целую армию, поднялась голова. Не одна. Три. Змей Горыныч. Но и он здесь был не тем задумчивым, вечно подкуренным философом, с которым я мог пропустить стаканчик-другой, выкурить самокрутку, обсудить гендерные отличия или поругаться на жизнь нашу тяжкую. Нет. Это было воплощение слепой, животной ярости. Чешуя его оказалась не зеленой, а черной, как ночь, и покрытой язвами, из которых сочилась желтая слизь. Шеи, длинные и мускулистые, извивались, как плети, а в пастях, усеянных кинжаловидными зубами, плясало пламя, от которого плавился камень.

— ВИДА-А-АР! — проревела центральная голова. — ТВОЯ СМЕРТЬ ПРИШЛА!

— Это не смерть пришла, а я пришел. Смекаешь разницу? — вздохнул я, не останавливаясь. — Иди проспись.

Он не стал тратить время на угрозы. Три пасти разверзлись, и из них хлынули потоки не просто огня, а сконцентрированной ненависти и разрушения. Один — алый, плавящий все на своем пути. Другой — изумрудный, от которого гнили и рассыпались даже камни. Третий — черный, поглощающий свет и звук.

Я собрал перед собой щит из льда Нави, но не для защиты, а как линзу. Потоки пламени ударили в него, сконцентрировались в ослепительную точку, а затем я резко развернул щит и отразил все это великолепие обратно в него же.

Алый поток ударил в левую голову, и та с воем начала плавиться, как свеча. Изумрудный — в правую, превращая чешую и плоть в зловонную жижу. Черный поток, поглотивший собственную мощь, схлопнулся в крошечную черную дыру прямо перед центральной головой и с громким звуком оторвал ее, втянув в небытие.

Обезглавленное, дымящееся тело Горыныча с глухим плеском рухнуло в реку, подняв волну раскаленного металла. Я перешагнул через тушу, все еще шипящую и извивающуюся в агонии, и сошел с моста на другой берег.

Путь был свободен. Впереди, в зловещем багровом свете этого безумного мира, высилась Кудыкина гора. А на ее вершине, словно корона из костей и отчаяния, чернел замок Кощея. Там была Морана. И там должно было все закончиться.

Я ускорил шаг. Пора было заканчивать с этим цирком. Окончательно и бесповоротно.

Кудыкина гора оказалась не просто возвышенностью, а нагромождением отчаяния, вывернутой наизнанку геометрией и физических законов, и здравого смысла. Ее склоны были сложены не из камня, а из спрессованных временных пластов, обломков забытых миров и окаменелых стонов. Воздух струился здесь густыми, тягучими волнами, пахнущими старыми книгами, пролитой кровью и остывшей звездной пылью. И на вершине этого абсурда высился замок Кощея.

Не крепость в привычном понимании. Скорее, гигантский, пульсирующий организм, высеченный из черного матового обсидиана, который не отражал свет, а поглощал его, втягивая в себя само пространство. Башни извивались, как щупальца спящего кракена, а вместо окон зияли пустые глазницы, из которых сочился тусклый, болотный свет. Стены дышали, ритмично расширяясь и сжимаясь, и по их поверхности бегали судорожные блики, словно под тонкой пленкой камня текли реки расплавленного свинца. Вместо рва — пропасть в никуда, бездонная и беззвучная.

Я подошел к единственному входу — гигантской арке, обрамленной клыками каких-то доисторических чудовищ. Охрана, как я и ожидал, присутствовала. Две фигуры, закованные в латы из проклятого железа, испещренные рунами, говорящими о вечном холоде и покое. Они стояли недвижимо, как грифоны у ворот забвения, и от них веяло такой силой, что даже воздух вокруг них мертвел и застывал. Это были Стражи Порога, древняя нежить, чья мощь могла потягаться с силами иных божков.

Я приготовился к бою. Собрал в кулак энергию Пустоты, ощущая, как она вибрирует в ожидании выброса. Сделал шаг.