"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Басловяк Иван - Страница 650

— Князь. Вы все это слышите?

Он медленно поднял на меня глаза. В них не было ни страха, ни ненависти. Лишь пустота.

— Слышу, Ваше Величество.

— Это — цена проявленной вами слабости, — сказал я тихо. — Цена вашего компромисса. Посмотрите на ваш город. На ваше наследие. Все эти мертвые на вашей совести. Если бы не вы, многих потерь можно было бы избежать. Теперь живите с этим.

Он ничего не ответил. Просто опустил голову.

Я откинулся в кресле и закрыл глаза. Москва была усмирена. Ужасной ценой, но порядок восстановлен. Один из многих очагов восстания в империи был потушен. Но я знал — это не конец. Лишь передышка. Пока существует сама возможность инакомыслия, пока есть те, кто готов воспользоваться слабостью, войны продолжатся. А я… Я стану тем огнем, что будет их выжигать. Снова и снова. До самого конца…

Воздух в кабинете князя Бестужева все еще пах дымом и страхом, смешанным с дорогим парфюмом, которым тот тщетно пытался заглушить смрад реальности.

Я стоял у огромного окна, глядя на дымящиеся руины центрального района Москвы. Рассвет окрасил небо в грязно-розовые тона, но он не принес облегчения. Лишь высветил масштабы разрушений: черные скелеты зданий, оплавленные улицы, едва различимые в утренней дымке силуэты танков на перекрестках. Город был усмирен. Но такой ценой, от величины которой скрипели зубы.

За моей спиной, уткнувшись взглядом в узор персидского ковра, стоял виновник этого торжества хаоса. Князь Бестужев. Его дорогой кафтан был помят, руки слегка дрожали. Он ждал приговора. И я вынес его. Скрипя зубами, чувствуя, как гнев и холодная политическая необходимость ведут во мне свою немую войну.

— Встань, — бросил я, не оборачиваясь.

За спиной послышался осторожный шорох. С трудом оторвав взгляд от зрелища за окном, я, наконец, посмотрел на него. И увидел в глазах князя отчаянную надежду. Надежду на то, что связи его дочери и его статус еще смогут его спасти.

— Ты остаешься наместником в Москве, Бестужев, — произнес я, и каждое слово давалось мне с трудом, будто я глотал битое стекло. — Только потому, что заменить тебя в данный момент некем. Быстрая смена власти в разгромленном городе — это повод для нового хаоса.

Он попытался что-то сказать, поблагодарить, может быть, но хватило одного моего взгляда, и слова застряли у него в горле.

— Но знай, — продолжал я, подходя к нему так близко, что он невольно отпрянул. — Отныне ты — марионетка. Каждое твое решение будет проходить через моих людей. Каждый твой шаг — под наблюдением Приказа. Твой штаб будет очищен от твоих подпевал и заполнен моими офицерами. Ты будешь подписывать то, что тебе подкладывают, и произносить то, что тебе пишут.

Я видел, как по его лицу ползет унижение, смешанное с животным облегчением. Он был жив. Пока что.

— И запомни раз и навсегда, — мой голос упал до смертельно опасного шепота. — Если здесь, в Москве, повторится нечто подобное, если я услышу хотя бы намек на новый бунт… Тебя ждет не отставка. Тебя ждет арест, суд за государственную измену, а затем — либо пожизненная ссылка в ледяные шахты Урала, где ты сгниешь за полгода, либо публичная казнь на этой самой площади. Выбор будет за мной. Понял?

Он закивал с такой силой, что, казалось, вот-вот свернет себе шею.

— П-понял, Ваше Величество! Клянусь, я… Я исправлюсь!

— Не клянись. Просто не ошибись снова, — отрезал я и, развернувшись, вышел из кабинета, оставив его одного с его страхом и унижением.

Да, я помнил. Помнил, что это отец Арины. Девушки с умным, пронзительным взглядом, которая стала моими глазами и ушами в грязном, но жизненно важном преступном мире Нижнего города. Она рисковала ради меня, ее преданность не вызывала сомнений. И где-то в глубине души, в том уголке, что еще не был выжжен дотла государственной необходимостью, шевелилось что-то неприятное, колючее. Я причинял боль отцу женщины, которая была ко мне не просто лояльна. Но спускать такую некомпетентность было нельзя. Никакие личные связи не могли стать индульгенцией на развал Империи. Милосердие к одному — жестокость по отношению к миллионам. Этот урок история преподавала слишком много раз.

Решив самые неотложные московские вопросы, отдав последние распоряжения генералу Седому и офицерам Приказа, я направился обратно в аэропорт. Мой самолет, заправленный и готовый к вылету, стоял на том же месте, словно я и не покидал его. Только теперь на его крыльях и фюзеляже виднелись темные подпалины и следы пепла.

Путь в Новгород был похож на тяжелый, беспокойный сон. Я откинулся в кресле, закрыв глаза, но за опущенными веками меня преследовали образы — вспышки магических разрядов, искаженные ужасом лица, плавящийся камень, пустота в глазах Бестужева.

Физическая усталость давила на плечи свинцовой мантией. Я хотел спать так, как, вероятно, не хотел никогда — выключиться, провалиться в бездну небытия хотя бы на несколько часов. Но даже мысль о сне была роскошью. Потому что дел было невпроворот.

Самолет тряхнуло на посадке, и я открыл глаза. За иллюминатором проплывали знакомые очертания новгородского аэродрома. Серая, низкая облачность, характерная для этих мест, нависала над землей. Здесь не пахло гарью. Здесь пахло влажным воздухом, хвойными лесами и… порядком. Тем самым порядком, за который я боролся и который сам же вынужден был нарушать в Москве, устроив кровавую баню.

Машина уже ждала. Отказавшись даже от получасового отдыха, я велел ехать прямиком во дворец. Пока кортеж мчался по почти пустым в этот ранний час проспектам Новгорода, я листал на планшете сводки, которые успели поступить за ночь.

Ситуация в Стамбуле продолжала накаляться. Совет визирей вызывал нашего посла на ковер. Хорошо, что не только нашего — кажется, они начали трясти всех. В западных столицах собирались экстренные совещания.

— Все люди, которых вы пожелали видеть, уже собрались в зале совещаний и ждут только вас, Ваше Величество, — доложил офицер связи, сидевший на переднем сиденье.

— Что ж, — пробормотал я про себя, глядя на мелькающие за стеклом строгие гранитные здания столицы. — Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим.

Кортеж с ревом въехал в ворота Императорского дворца — циклопического сооружения из стекла, стали и черного мрамора, символа моей власти.

Широкие коридоры были привычно пустынны, меня встречала лишь редкая охрана, застывшая по стойке «смирно» при моем появлении. Гулкий стук моих сапог по отполированному до зеркального блеска полу отдавался в висках монотонным, набатным звоном. Я быстро шел, чувствуя, как остатки усталости отступают перед надвигающейся бурей новых проблем.

Мысленно я уже прикидывал план действий. Первое — Стамбул. Что мы получили, а что потеряли.

Второе — Москва. Нужно было запустить механизм восстановления, но так, чтобы это не выглядело как слабость. Жесткий контроль, пропаганда, показательные процессы над уцелевшими зачинщиками. И постоянный мониторинг Бестужева.

Третье… София. Ее образ, такой яркий и чистый всего сутки назад, теперь казался призрачным, далеким сном. Я сжал кулаки. Нет, я не позволю этому затянуться! Как только появится хоть малейшая возможность, я…

Двери в зал совещаний, огромные, дубовые, с бронзовыми гербами Империи, распахнулись передо мной. Воздух внутри был густым от застывшего напряжения и запаха старой бумаги, дорогого кофе и усталости. За длинным столом из черного дерева сидели все, кого я приказал собрать: военные в парадной форме, министры в строгих костюмах, главы спецслужб с каменными лицами. Все они встали при моем появлении.

Их взгляды были тяжелыми, полными ожидания, тревоги, а у кого-то — и страха. Они знали о Москве. Они слышали о Стамбуле. Они ждали, каким я вернусь. Сохранившим рассудок? Обезумевшим от гнева? Сломленным?

Я прошел к своему креслу во главе стола, но не сел. Обвел их взглядом — медленным, оценивающим. В зале стояла абсолютная тишина.

— Садитесь, — сказал я, и мой голос, хриплый от усталости, прозвучал громко в этой тишине. — Начнем с Османской Империи. Я кратко расскажу о том, что видел своими глазами, и послушаю ваши выводы.