"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Басловяк Иван - Страница 624

Но сдаваться я не имел права. Вид капитана Иволгина, который, истекая кровью, отбивался обломком сабли, вид старика с раздробленным плечом, но все еще стоявшего на ногах, вид этих простых людей — купцов, чиновников, студентов — сжимавших в белых от ужаса пальцах окровавленные монтировки и охотничьи ружья… Они смотрели на меня. В их глазах был не просто страх. Была надежда. Та самая надежда, что была в глазах Софии. Они видели, как я разметал Высших, и теперь верили, что я их спасу.

И я должен был оправдать эту веру. Даже если для этого придется вывернуть свою душу наизнанку и выскрести из нее последние крохи силы.

Но забота, холодная и рациональная, точила мозг, как червь. Они видели слишком много. Слишком. Мечи из света и тьмы. Духи-образы. Все это не укладывалось в образ купца Сидорова. Слухи поползут. Неизбежно. Они достигнут ушей тех, кто не должны знать. Я не могу заставить принести магическую клятву всех оставшихся в живых в этом аду. Это невозможно и бессмысленно.

Мысль металась в усталом черепе, не находя выхода. А я тем временем рубил, отбивался, отступал к вагонам вместе со всеми. Мертвяков стало меньше. Значительно. Без Высших, управляющих ими, они превратились просто в опасных, но предсказуемых тварей. Последние очаги сопротивления давили. Еще немного. Еще чуть-чуть.

И тут, отдалившись на несколько шагов от основной группы сражающихся, чтобы привлечь на себя очередного упыря, я нашел решение. Оно пришло не как озарение, а как грязный, циничный, но единственно возможный выход.

Мой взгляд упал на валявшийся рядом труп. Какого-то пассажира, безымянного, одного из многих. Ему оторвало голову. Идеально.

Я сделал вид, что спотыкаюсь, отходя еще дальше в тень, за колесо развороченного вагона. Никто не смотрел прямо на меня — все были заняты своим выживанием. Я наклонился над обезглавленным телом, и, тратя последние капли эфира, которые еще можно было выжать из своего опустошенного естества, наложил на него морок. Иллюзию. Простейшую, но эффективную. Я сделал его… собой. Одежда купца Сидорова. Лицо Артемия Петровича. Безжизненное, бледное, с открытыми, пустыми глазами.

— Держись, Сидоров! — услышал я хриплый крик Иволгина. Он, превозмогая боль, пытался пробиться ко мне, видя, что я «отрезан».

Медлить было нельзя.

Я работал быстро, на автомате, как машина. Пока капитан отвлекал на себя пару тварей, я подхватил заговоренное тело и с силой, которой, казалось, уже не осталось, подкинул его под когти ближайшему мертвяку — высокому, тощему упырю в лохмотьях бывшего мундира, при этом скрыв себя пеленой отрицания. Слабенькой, но хватило, что бы меня не видели.

— Не-ет!!! — закричал Иволгин, и в его голосе была неподдельная боль.

Мертвяк, обрадованный легкой добычей, с рычанием впился когтями в грудь «купца». Он рвал одежду, плоть, издавая чавкающие, отвратительные звуки. Он уродовал тело, делая его неузнаваемым. А потом, широко раскрыв неестественно вывернутую пасть, он… проглотил его. Не целиком, конечно. Но он впился зубами в шею и с жадностью стал пожирать, заглатывая куски.

Отлично. Театральная постановка должна быть убедительной до конца. Теперь все, кто видел этот момент, будут знать наверняка — купец Сидоров мертв. Растерзан и частично съеден. Никаких вопросов.

Теперь вторая часть фокуса. Я отполз в самую гущу других тел, наваленных у колес. Сделал себе личину того, кого использовал в роли купца. После чего упал рядом, полностью расслабившись и притворившись еще одним полумертвым телом. Впрочем учитывая мое состояние даже притворятся особо не пришлось.

Обмен завершен. Купец второй гильдии Артемий Петрович Сидоров мертв. А я, непонятно кто, лежу здесь, «без сознания», просто один из выживших, а потом и вовсе раненый пассажир, которого никто не узнает.

Я слышал, как бой пошел на убыль. Крики «Ура!» и последние, предсмертные хрипы нежити. Слышал голос Иволгина, полный горечи: «Сидорова съели, черти! Мужик был что надо…» Слышал, как кто-то начал читать отходную молитву.

Облегчение, тяжелое и горькое, волной накатило на меня. Теперь можно. Теперь можно отпустить.

Я не притворялся. Я просто перестал держаться. Тьма, звавшая меня все это время, наконец накрыла с головой. Я не чувствовал ни боли, ни усталости. Только пустоту и тишину. Последнее, что я успел подумать, прежде чем провалиться в небытие, было: «Вот и все. Легенда, в одиночку справившаяся с Высшими, мертва. Свидетелей тому — куча. Не подкопаешься. Теперь вперед, к настоящему делу…»

И я потерял сознание. По-настоящему. Потому что сил не осталось совсем.

Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, как пробивающийся сквозь толщу земли росток. Сначала — сквозь плотную вату беспамятства — до меня донеслись звуки. Не оглушительный грохот битвы, а другой, не менее жуткий оркестр. Стоны. Глухие, протяжные, полные боли и отчаяния. Чей-то сдавленный плач. Резкие, отрывистые команды. Скрип и лязг металла, тяжелое, прерывистое дыхание. Воздух был густым и сладковатым — знакомый тошнотворный коктейль из пороха, крови и смерти.

Я лежал на чем-то жестком и холодном. Гравии? Нет, железе. Меня трясло и качало. От слабости, от усталости. Поезд. Мы все еще в поезде.

— Эй, ты! Живой? — хриплый голос прозвучал прямо над ухом, и чья-то рука грубо встряхнула меня за плечо.

Я с трудом разлепил веки. Мир плыл, но постепенно обретал формы. Надо мной склонилось закопченное, исцарапанное лицо капитана Иволгина. Его мундир был разорван в клочья, одна рука перевязана окровавленным платком, но в его глазах, уставших и воспаленных, горела прежняя стальная решимость. И… горечь. Глубокая, неподдельная горечь.

— Дышишь, и ладно, — крякнул он, видя, что я пришел в себя. — Лежи пока. Нашел тебя в куче… Думал, помер уже.

Он отступил, и я смог окинуть взглядом помещение. Мы были в тамбуре между вагонами. Вокруг, прислонившись к стенам, сидели и лежали другие выжившие. Кто-то молча смотрел в пустоту, кто-то тихо стонал, зажимая рану. Через открытую дверь был виден кусок насыпи, усеянной обломками и темными, неподвижными силуэтами. Нападение было отбито. Ценой чудовищных потерь.

Люди, те, кто еще мог держаться на ногах, копошились снаружи. Слышались приглушенные голоса, скрежет. Я приподнялся на локте, чтобы посмотреть. Уцелевшие машинисты и несколько пассажиров, среди которых был и тот самый запомнившийся мне дед, работали, расчищая путь. Они использовали слабую, бытовую магию — кто-то приподнимал обломки ветром, кто-то пытался сварить вмятины на рельсах простым плетением огня. Это было жалко и героически одновременно. Разбитые, обгоревшие вагоны сталкивали с насыпи под откос. Уцелевшие, чудом удержавшиеся на рельсах, цепляли к чудом сохранившемуся локомотиву. Вагонов осталось меньше трети. Но и людей тоже было гораздо меньше.

— Сидорова нет, — вдруг отрубил Иволгин, глядя куда-то в сторону, где валялись остатки того самого мертвяка, что «съел» купца. — Черт знает что… Его не просто убили. Его… сожрали. На моих глазах. А он нас всех, можно сказать, спас. Без него с теми тварями… — он махнул рукой, не в силах договорить.

Во мне что-то екнуло. Не совесть. Скорее, холодное удовлетворение от хорошо сыгранной роли. Легенда умерла героической смертью. Теперь она не вызовет вопросов.

— Ладно, валяться тут нечего, — Иволгин снова наклонился ко мне. — Вставай, если можешь. Толку с лежачего. Мое купе уцелело, окно выбито, но ехать можно. Прошелся по вагонам, мест свободных много… — в его голосе прозвучала непроизвольная дрожь. Он имел в виду, что прежние пассажиры, занимавшие эти места, мертвы.

Он помог мне подняться. Ноги подкашивались, все тело гудело одной сплошной болью, но я был жив и, в основном, цел. Иволгин, кряхтя, почти втащил меня в знакомый вагон и толкнул в дверь моего бывшего купе.

Внутри было холодно от сквозняка из разбитого окна. София сидела на своей полке, вся съежившись, и тихо, безутешно плакала, уткнувшись лицом в подушку. Ее плечи вздрагивали. Бабушка Нана сидела рядом, прямая и негнущаяся, как всегда, но ее рука лежала на спине внучки, а сама она смотрела в тусклое стекло, и по ее морщинистой щеке медленно скатывалась одна-единственная слеза. Они оплакивали его. Простого купца. Человека, который стал для них опорой в этом аду.