"Фантастика 2026-93". Компиляция. Книги 1-26 (СИ) - Басловяк Иван - Страница 561

— Жду за дверью, — сказал Разумовский и отступил назад.

Дверь закрылась, оставив меня наедине с пленником.

Я сделал несколько шагов, чтобы он оказался в поле моего зрения.

Василий Шуйский. Брат всесильного Льва Сергеевича. Тот, кто правил и отдавал приказы. Тот, кто развалил страну. И тот, кто решил, что время Инлингов закончилось.

Он сидел, откинувшись на спинку стула, стараясь придать своей позе небрежность, но выдавали его побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в край сиденья. Его дорогой, но теперь помятый кафтан был запачкан пылью, на щеке краснел свежий синяк — видимо, оказал какое-то сопротивление при задержании. Его лицо, обычно надменное и самодовольное, сейчас было бледным и напряженным. Но в глазах, поднятых на меня, все еще тлели угольки высокомерия и ненависти.

— Ваше… Величество, — произнес он, и в его голосе прозвучала ядовитая насмешка. — Какая неожиданная честь. Удостоить своим посещением такую мелкую сошку, как я.

Я молча подошел к столу и сел напротив него. Я не спешил. Я давил паузой, заставлял его ждать, нервничать, чувствовать свое полное бессилие.

— Мелкая сошка, Василий? — наконец, проговорил я тихо. — Ты скромничаешь. Человек, который правил… Разве это мелко?

Он фыркнул, но я видел, как дрогнул его подбородок.

— Вас ввели в заблуждение. Я всего лишь верный слуга империи.

— Как и твой брат? Лев Сергеевич тоже верный слуга? — я наклонился вперед, упираясь локтями в стол и складывая руки. — Интересно, что он думает о том, что ты здесь? Хочет ли тебя вытащить? Или он уже списал тебя, бросив за ненадобностью?

По лицу Шуйского пробежала судорога. Страх. Чистый, животный страх перед своим могущественным родственником, чьей милости он, возможно, лишился.

— Он не имеет ко мне никакого отношения! — выпалил он.

— О, я уверен, — я улыбнулся, и моя улыбка не сулила ничего хорошего. — Так же, как не имел отношения к тому огненному шару, что упал на поместье Румянцева? Так же, как не имеет отношения к тому, что расследование того дела зашло в тупик?

Глаза Шуйского округлились. Он не ожидал такого поворота.

— Я… я не в курсе этих дел! Меня… меня тогда вообще в городе не было!

— Не в курсе? — моя улыбка исчезла. — И чем же ты был так сильно занят? Что помешало тебе найти убийц семьи императора? Или тебе было просто нужно, чтобы об этом быстро забыли?

Я видел, как он глотает воздух. Его надменность трещала по швам, обнажая трусливую, мелкую душонку.

— Ты сейчас в очень интересном положении, Василий, — продолжил я, понизив голос до доверительного, почти интимного шепота, который в этой голой комнате звучал зловеще. — Твой брат, скорее всего, уже считает тебя проваленным агентом. Разумовский выжмет из тебя все соки, чтобы добраться до него. А я… я могу быть твоим единственным шансом.

Он смотрел на меня с немым вопросом, смешанным с недоверием.

— Мне не нужен ты, — отчеканил я. — Ты — ничто. Мне нужна правда. Правда о том дне. Правда о твоей роли и роли Льва. Правда о том, кто отдал приказ. Ты дашь мне эту правду, и твоя семья — жена, сыновья, дочь — возможно, смогут избежать плахи. Они просто исчезнут в какой-нибудь глухой провинции. А ты… ты получишь быструю и милосердную смерть. Вместо того, чтобы годами гнить в каменном мешке, пока Разумовский будет по кусочкам отрывать от тебя плоть, пытаясь докричаться до твоего брата.

Я видел, как его воля рушится. Он дрожал мелкой дрожью. Он думал, что имеет дело с необузданным юнцом, который будет орать и угрожать. Но я предлагал ему сделку. Жестокую, но единственную.

— Я… мне нужно подумать, — прошептал он, опуская голову.

— У тебя нет времени на раздумья, — встал я. — Но я тебе его дам — до утра. Потом я передам тебя в руки палачей Разумовского. И после этого тебя уже ничто не спасет. Выбирай сам — умереть быстро и безболезненно, или очень долго мучиться.

Я повернулся и пошел к двери. Я чувствовал его взгляд, полный ненависти, страха и отчаяния, впившийся мне в спину.

Дверь открылась, и я вышел в коридор, где меня ждал бесстрастный Разумовский.

— Он сломлен, — констатировал я. — К утру заговорит. Убедись, что с ним ничего не случится до этого момента. И чтобы никто, слышишь, никто не входил к нему без моего приказа! И усильте охрану — уверен, его попытаются убить. Слишком уж много знает.

Разумовский кивнул, его лицо не выражало никаких эмоций.

— Будет исполнено.

Я двинулся по коридору к выходу, чувствуя тяжесть этого места на своих плечах. Первый камень в стене молчания был сдвинут. Теперь нужно было ждать, какая грязь хлынет из-под него. И быть готовым ко всему.

Глава 7

Глава 7

Воздух Нижнего Города — так назывались трущобы бедняков — был густым и многослойным, как плохой суп. В нем смешались запахи дешевого пережженного масла, нечистот, текущих по сточным канавам, кислого пива, пота и чего-то еще — отчаянной, животной радости. Это последнее было самым странным и самым гнетущим.

Я стоял под низким навесом какого-то полуразрушенного сарая, глядя на кишащую, шумящую улицу. С помощью телолепки я изменил свою внешность. Черты лица стали расплывчатее, кожа — смуглее, в глазах появилась усталая мутность простолюдина. Дорогой мундир сменился потертой кожанкой и грубыми штанами из плотной ткани. Я был никем. Еще одной спиной в толпе.

Арина, стоявшая рядом, щелкнула языком.

— Ну что, Ваше… то есть, Михалыч, — поправилась она, привыкая к моему новому облику. — Готов окунуться в народ? Готов увидеть, как тебя любят?

В ее голосе звучала горькая ирония. Она знала, куда мы идем, и что я хочу увидеть. Не парадную версию своей власти, а ее изнанку.

Мы вышли из-под навеса и влились в людское море. Толпа была пестрой и шумной. Докеры с обветренными лицами, торговки с корзинами, нищие, калеки, уличные мальчишки, воришки, проститутки… Все они куда-то спешили, кричали, смеялись, спорили. И повсюду, отовсюду доносилось мое имя. Вернее, тот образ, что создало для них обращение Давыдова.

«…а он, слышь, как вошел в тронный зал, так все эти князьяшки, как мыши, по норам попрятались!»

«…правильно! Шуйских на кол бы всех, паразитов! Император-батюшка разберется!»

«…при старом-то императоре, помнишь, колбаса по два медяка была! А хлеб — вообще задаром! Вот и новый наведет порядок!»

«Выпьем за здравие Мстислава! Дай бог ему сил нашу долюшку поправить!»

Тосты, крики «ура!», пьяные песни. Лица, сияющие надеждой. Они действительно радовались. Искренне, почти истерично. После многих лет гнета Шуйских, после страха и неопределенности появление сильного лидера, воина, который не побоялся аристократии, стало для них глотком воздуха. Они видели в мне спасителя. Избавителя. Почти что бога.

И от этого становилось не по себе. Потому что за этим фасадом всеобщего ликования скрывалась ужасающая действительность.

Мы свернули в узкий, темный переулок. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с нечистотами. Дорога, вернее, то, что от нее осталось, была усеяна глубокими колеями и ямами, заполненными мутной, зловонной жижей. Стены домов, тесно жавшихся друг к другу, были покрыты плесенью, штукатурка обваливалась кусками. Из окон доносились крики, плач детей, запах бедности и отчаяния.

— Дороги тут лет тридцать не чинили, — без эмоций констатировала Арина. — Последний раз — еще при старом императоре, к его коронации. Потом все деньги уходили в карманы Шуйских, да на их дворцы.

Мы вышли на небольшую площадь, где располагался общественный колодец. Очередь за водой растянулась на полквартала. Женщины с ведрами, усталые, с потухшими глазами, переругивались между собой. А на углу площади, прислонившись к стене, стояли двое городских жандармов. Довольные, сытые, с начищенными медными пряжками. Они с усмешкой наблюдали за суетой, и один из них, поймав мой взгляд, надменно крикнул:

— Чего уставился, босяк? Проходи, не задерживайся!