Кровь ками (ЛП) - Ву Баптист Пинсон - Страница 26

— Как ты думаешь, есть ли у кого-нибудь на этих островах что-нибудь, чего я хотел бы больше всего этого? — продолжал Пон-Пон, открывая руки и указывая на дыру, которую он называл своим домом. — Конечно, я не прочь время от времени выпить бутылочку саке, и, если мне удастся украсть рыбку у людей по дороге, я не упущу свой шанс. Но я могу прожить и без этого. Мои предки, которые переехали в города, похоже, забыли эту простую истину, так что я не могу сказать, что это исключительно человеческая черта, но вы в ней чересчур преуспели.

— Значит, ты считаешь, что нам всем следует поселиться в лесах и на холмах? — спросил Рен.

— Слишком поздно для этого, — ответил Пон-Пон, отметая этот аргумент. — К тому же, кто будет гнать мне саке? Нет, вам следовало подумать об этом до того, как вы встали на этот путь. До того, как начали создавать повсюду ёкаев.

— Мы создали ёкаев? — озадаченно спросила Сузуме.

— Кто же еще? — ответил енот. — Ёкаи рождаются из затяжного негатива, из ужаса, сопровождающего амбиции. Это человеческие черты. Конечно, сейчас ёкаи тоже распространяют это, но не они начали весь процесс. Вы сами создали своих монстров.

— Но, — сказала Сузуме, — может быть, первый ёкай появился после какой-то катастрофы? Землетрясения, цунами, штормы — они ведь тоже приносят страдания людям, так?

— Да, это так, — согласился Пон-Пон. — Это больно, когда кто-то, кто сильнее нас, забирает наших близких или наши дома. Но страдание — это часть жизни, как сказали бы ваши буддийские монахи, и мы можем не обращать на него внимания. Это тяжело, особенно для вас, людей, с вашим раздражением и тревогой. Вы цепляетесь за свои страдания с чем-то вроде любви и позволяете им определять вас, в то время как было бы намного полезнее… дышать, чувствовать солнце на своей коже, любить и петь песню о своих яйцах. Ну, очевидно, не ты, — сказал Пон-Пон, махнув в сторону внутренней части ног Сузуме.

— Это нелегко, — вмешалась самка Пон-Пон, глядя на девушку понимающими глазами. — Это происходит не сразу, но все страдания заканчиваются. Всякий раз, когда жизнь забирает у меня кого-то из моих детей, часть меня уходит вместе с ними. Но потом я молюсь Дзидзо и вспоминаю, что все проходит, даже боль. Так почему бы не позволить этому пройти самому по себе?

Во время последнего визита Рена в семье было пять щенков, но охотник воздержался от расспросов о двух других. Если люди когда-то тоже были животными, подумал он, то неудивительно, что они захотели покинуть лес.

— Как мне это сделать? — спросила Сузуме дрожащим голосом.

— О, милая, — ответила мама-енот, сделав несколько шагов к девушке и взяв ее руки своими лапами. Сострадание в ее взгляде и теплота в голосе заразили Рена, и он знал, что Сузуме тоже не устоит перед этим. — Никто не может сказать тебе этого. Боль уникальна для каждого из нас, как и способы ее преодоления. Но решение есть, будь уверена в этом. Всегда есть решение.

— Но это причиняет боль, — сказала Сузуме. Ее глаза наполнились слезами, и она выдавила из себя натянутую улыбку.

— Я вижу, милый воробушек, я вижу, — ответила мать, похлопывая Сузуме по руке.

Один из щенков тихонько отошел от отца, но Пон-Пон схватила его за хвост и притянула обратно.

— Я не могу сказать тебе, как справиться с твоей болью, но, когда печаль сжимает мое сердце, я не пытаюсь ее подавить; я позволяю ей течь сквозь меня. Я чувствую, как каждая капля печали достигает кончиков моих когтей и кончика моего хвоста. Я испытываю ее в полной мере, и она ослабевает. Что касается тебя, — продолжила она, потянувшись к лицу Сузуме, — может быть, ты начнешь с того, что перестанешь сдерживать слезы и будешь храбро улыбаться.

Какое-то мгновение Сузуме сопротивлялась, но затем Рен увидел, что слова проникли в сердце девушки, и ее лицо начало меняться. Барьер, сдерживающий слезы, прорвался, и остановить их было невозможно.

Девушка заплакала, сначала тихо. Затем она заревела, как раненый зверек. Енот держала ее в своих маленьких лапках, а Сузуме прижимала Пон-Пон к себе, орошая ее пушистую спинку слезами, которые слишком долго ждали своего выхода. Рен тоже боролся со слезами, и, если бы не Пон-Пон, протянувший ему полную чашку саке, он знал, что они бы уже пролились на землю.

Щенки присоединились к своей матери и вскарабкались на девочку, ища частичку ее тела, чтобы утешить своей детской любовью. Она приняла их все, и образ мико, покрытой енотами, в то время как солнце пробивается сквозь облака и ветви, заливая все золотым светом, запечатлелся в сознании Рена.

Однако Пон-Пон был прав: саке было ужасным.

— Вы все еще идете на север? — спросил Пон-Пон Рена пару часов спустя около Дзидзо.

— Да, мы идем, — подтвердил Рен.

— Как хочешь, — ответил енот, махнув рукой. — Но не говори потом, что я тебя не предупреждал.

— Человеческие дела — не наша проблема, — сказал охотник. — Мы просто идем в храм, делаем все, что Аматэрасу от нас ожидает, и возвращаемся в Исэ Дзингу.

— Загляните сюда на обратном пути, — сказала самка Пон-Пон. Она взяла Сузуме за руку обеими руками, что заставило девушку наклониться в сторону, к ней.

— Я бы с удовольствием, — ответила Сузуме. Ее глаза были опухшими и красными, но ее новая улыбка казалась искренней, и она выглядела измученной.

— Тогда принеси пойло получше, — сказал Пон-Пон, почесывая свой теперь уже раздутый живот. — Не ту кошачью мочу, которую ты принес сегодня.

— Ты, кажется, не возражал после пары глотков, — усмехнулся Рен.

— Я чувствую это, когда саке оказывается в желудке. Сузуме, напомни ему от меня. В следующий раз что-нибудь вкусненькое. И ты, моя нежная птичка, — сказал он, забирая руку девушки из лап своей жены. — Когда станет темно, вспомни обо мне и спой песню. Любую песню. Можешь даже взять мою.

— Никто не хочет петь о твоих яйцах, грязный барсук, — сказал Рен.

— Настоящие мужчины так и делают, — ответил Пон-Пон, удовлетворенно ухмыляясь, обнажив белые острые зубы.

— Ты продолжаешь убеждать себя в этом. А теперь, если вы нас извините, у нас впереди долгая дорога.

Еще пара минут потребовалась трем щенкам-енотам, чтобы смириться с уходом девушки, которая не облегчала им задачу своими объятиями и поцелуями, но в конце концов они впятером вернулись в свою нору в лесу, хотя Сузуме и Рен еще долго слышали пение Пон-Пона.

— Просто для ясности, — сказал Рен, когда они продолжили свой путь. — Я хотел познакомить тебя с женой, а не с мужем-извращенцем.

— Он забавный, — ответила она. — Он мне нравится.

— И мне, — ответил Рен. — И мне.

Глава 8

Вращающиеся Колеса

Сузуме, как показалось Рену, шла более легкой походкой и даже напевала песенку Пон-Пона. Он хотел отложить тренировку на следующее утро, чтобы дать ей возможность насладиться остатком этого прекрасного дня, но она предложила попробовать, пока слова тануки все еще отдавались эхом в ее груди, и Рен согласился. Это не помешало Суги выглядеть свирепой, но она не напала на него. Поэтому Рен снял ленту, которую повязал на правую руку Сузуме, и не торопился, снимая. Суги зарычала, когда обнаружила, что он медлит, и Рен отступил.

— Ты, наконец, принимаешь меня? — спросил Рен у воительницы-духа.

Она сплюнула и покачала головой, затем открыла рот и заговорила, хотя Рен не услышал ничего, кроме звона.

— Прошу прощения, — сказал он, указывая на свои уши. — Я не слышу голоса ками.

Она вздохнула и сменила тактику. Суги указала на себя.

— Суги? — спросил Рен, понимая, что она произносит слова жестами.

Она снова покачала головой и повторила знак, затем сложила руки и взмахнула ими, как крыльями.

— О, Сузуме, — сказал Рен, подумав, что знак больше похож на голубя, чем на воробья.

Суги кивнула. Она указала на свои глаза, затем показала, как из них что-то течет — слезы, как он предположил.