Дар первой слабости (СИ) - Виннер Лера - Страница 11

Теперь мне захотелось рассмеяться.

Быстро смыв с себя пыль, я развернула новое платье и замерла, разглядывая его.

Оно было изумрудно-зелёным, под цвет моих глаз. Красивого, сдержанного, но вместе с тем, достаточно насыщенного оттенка. Крой был в меру скромным, в меру игривым.

Надевая его, я с отстранённым удивлением думала о том, что Сюзанна дважды за один разговор назвала меня юной. По меркам Валесса я уже начинала увядать. Для южан же едва перешагнула порог совершеннолетия и вот-вот могла бы начать задумываться о том, чтобы выйти замуж.

Едва ли портниха, говорящая о графе Вэйне с едва ли не материнской нежностью, могла об этой разнице не знать. Значит, Сюзанна подчёркивала её намеренно. Понять бы, зачем.

Расправив подол, я взглянула на себя снова и замерла. Из зеркала на меня смотрел кто-то другой. У неё всё ещё было моё лицо, но оно казалось посветлевшим и правда совсем молодым. Глаза сделались выразительнее, а губы ярче и как будто чётче очерченными.

Слегка смущённая такими метаморфозами, я молча вышла к Сюзанне, предлагая судить ей.

Увидев меня, портниха всплеснула руками, а потом прижала их к сердцу.

— Простите мою вольность, милая, но до чего же вы прелестны! Преступление, когда настолько красивая девушка одета бедно! Вы довольны?

Признаться даже само́й себе, что я была в восторге, казалось опасным, и я просто кивнула, а потом всё же улыбнулась ей:

— Вы удивительная мастерица, Сюзанна.

— По такой фигурке грех не шить! — казалось, она засмущалась ещё сильнее, чем смущалась я, в потом кивнула на стол. — Простите меня ещё раз, княжна, я позволила себе любопытство. Что так пахнет? Никогда не слышала ничего подобного.

Я прошла к столу, невольно отметив, что даже двигаться в новом платье стала свободнее.

Сюзанна указывала на склянку, с которой меня застал Вэйн в нашу первую встречу.

— Полынные духи. Они как раз настоялись, — попытавшись, но не сумев представить, какой подвох в этом можно усмотреть, я протянула пузырёк Сюзанне. — Возьмите. Если вам понравится, я сделаю ещё.

— О нет, это слишком!.. — она отступила на шаг, словно это были не простенькие духи, а ядовитая змея, но я перехватила её запястье и вложила флакон в ладонь.

— Прошу вас, возьмите. Мне будет приятно.

Пусть и просто выполняя распоряжение своего графа, эта женщина доставила мне больше радости, чем я смела надеяться, и, глядя на то, как она убирает пузырёк в карман, я улыбнулась снова.

— Это просто давнее увлечение, никакого колдовства. Чем мне ещё заниматься здесь.

— О, я уверена, что граф поможет вам найти занятие по душе! — Сюзанна вскинула на меня немного удивлённый взгляд. — Вы его явно заинтриговали. И, раз уж вы не считаете, что я позволяю себе слишком много…

Она деловитой походкой направилась к дивану и взяла один из маленьких пакетов, чтобы протянуть его мне:

— Это маленький подарок от меня. Пусть он порадует, как минимум, вас. Но если вы захотите с кем-то разделить эту радость, он тоже придется кстати.

Продолжая улыбаться мне чуть лукаво и очень ласково, Сюзанна попрощалась, пообещав, что остальные вещи мне доставят в ближайшие дни, и стоило ей выйти за дверь, я первым делом развернула пакет. Было ли это мелочно и глупо? Быть может, но само слово «подарок» так давно стало неуместным в моей жизни, что я его почти забыла.

Внутри оказалась ночная сорочка. Она не была белой, как те, к которым я привыкла. Ткань оказалась необычного оттенка, — словно в белизну шёлка капнули зелени, — и тоже превосходно сочеталась с моими глазами.

Сам шёлк был превосходным. Почти забыв о том, кто я и где нахожусь, я некоторое время гладила его раскрытой ладонью, а потом, поняв, чем занимаюсь, отшвырнула сорочку на диван.

Намек Сюзанны не был грязным, но оказался настолько прозрачен, что у меня, наконец, загорелись щёки.

«Захотите разделить с кем-то радость»…

Надеть эту красоту не только для себя, но и для того, чтобы встретить Вэйна…

«Вы его явно заинтриговали».

Я заметалась по комнате, — абсолютно недостойно для княжны, бессмысленно для заложницы, — потому что сама мысль об этом, даже допущенная кем-то другим, казалась мне запредельной.

Сорочки, нужные в первую очередь для того, чтобы подчеркнуть красоту, шились к первой брачной ночи, но никак не для…

Я всё ещё не могла назвать его насильником хотя бы про себя.

Это сбивало с толку сильнее всего, злило до слепого желания растерзать в клочья вещь, равной которой по красоте у меня не было.

Если Вэйн в самом деле просто воспользовался щедрым предложением, сделанным ему молодым князем…

Мог ли Рамон в действительности?..

Смотреть на брошенную сорочку не хотелось, а вот вернуть себе хоть каплю самообладания мне бы не помешало.

Я вернулась в спальню и снова встала перед зеркалом, чтобы малодушно задать тревожащий меня вопрос не себе, а девушке, смотрящей на меня оттуда — красивой и уверенной в своей красоте, осмелившейся смотреть на мир прямо.

Мог ли брат в действительности позволить Второму Генералу Артгейта подобное?

Наши отношения всегда были особенными.

Рамон, — мальчик, наследник, — всегда был любимцем матери, свидетельством того, что она выполнила своё женское предназначение, подарив князю сына.

Я же всегда была гордостью и любимицей отца.

По мере того, как мы взрослели, я всё явственнее понимала, что однажды, когда князя Карла не станет, нам с Рамоном самим придётся решать, кто из нас займёт его место. Схлестнуться не на жизнь, а на смерть, навсегда перестав быть братом и сестрой. Либо же кто-то один должен будет отступить, смирив свою гордыню во благо княжеству.

Я была убеждена, что неизбежность такого будущего понимаю из нас двоих я одна.

Ошибалась?

Единственным человеком на свете, способным с беспощадной честностью ответить мне, оказался Калеб Вэйн.

С чего бы ему говорить мне правду?

Девушка в зеркале продолжала смотреть на меня, не моргая, и под этим взглядом мне сделалось не по себе.

Она знала ответ.

Приказав себе перевести дыхание и перестать сходить с ума, я принялась поспешно расстёгивать платье, чтобы вместе с ним избавиться от наваждения.

У губ той, другой Марики из зеркала, залегла чужая, незнакомая мне ироничная и горькая складка. Казалось, она готова была рассмеяться в лицо мне, Рамону, даже самому королю Филиппу — дерзко, весело, как умеют смеяться только те, кому нечего больше терять.

Она не собиралась помогать мне, предоставив утопать в сомнениях в одиночестве.

Накинув халат, я пригладила волосы и посмотрела в зеркало снова.

Там была всего лишь я.

А у князя Рамона не было большого выбора.

Как сказал Вэйн, разумнее было бы отправить в Артгейт ребёнка, зная, что у Валесса непростые времена, а здесь у неё всё будет?..

Отправив в замок Зейн Джули, брат совершенно точно распрощался бы с нею навсегда — не подумать об этом он точно не мог.

Если меня, взрослую женщину, старшую княжну, во всех смыслах привыкшую к сдержанности, привели в такой восторг лес, диковинные ягоды, тёплая вода в пруду, буйная зелень и сад, несложно представить, какой эффект всё это оказало бы на маленькую девочку.

Она бы скоро привыкла к Югу и улыбчивым южанам. Непозволительно быстро забыла бы о том, кем на самом деле является для них, и вновь стала бы просто беспечным ребёнком.

Сколько времени потребовалось бы той же Эльвире, чтобы сделать её частью этого мира? Чтобы заставить её поверить в то, что у едва начавшей взрослеть девицы нет долга и груза ответственности, зато впереди ещё пять-семь лет беззаботной и яркой юности?

Хотела я того или нет, помнила ли я о своей задаче или намеренно старалась хотя бы ненадолго забыть о ней, приходилось признать, что ароматы Артгейта и уклад жизни, принятый здесь, даже мне кружили голову.

Преступно быстро.

Чего можно было бы требовать от Джули?..

Из трёх своих сестёр молодой князь мог отдать генералу-победителю только меня, и этой данности было достаточно.