Невеста по ошибке, или Попаданка для лорда-дракона (СИ) - Серебряная Лира - Страница 47

— Не убивайте, — сказала я.

— Почему?

— Потому что мёртвый он — мученик. Живой, лишённый — преступник. Совет должен судить, а не казнить. Иначе остальные пределы испугаются, что любой сильный лорд может стать следующим.

Аэрин очень долго смотрела на меня. Потом — впервые за всё утро — улыбнулась. Тонко, одним углом рта, без тепла, но и без льда. Так улыбаются мастера, узнавшие в подмастерье свой почерк.

— Бальтазар сказал мне вчера: «Эта женщина опасна». Я подумала — он стареет. Теперь я с ним согласна. Вы опасны, леди Ашфрост. И за это я выпью с вами на брудершафт после Совета, если все мы доживём.

— До или после того, как вы решите со мной дружить?

— До. Чтобы дружба была честной.

Она снова взяла перо. Открыла чистый лист. И начала писать что-то очень быстро, мелким острым почерком, будто я уже ушла — хотя я всё ещё сидела напротив, с пустеющей чашкой в руках.

— Я отняла у вас час, — сказала я, поднимаясь.

— Вы отдали мне год. — Аэрин не подняла головы. — Идите. И передайте лорду Кайрену, что Восточный предел сегодня вечером выпьет за его здоровье. Вне зависимости от завтрашнего дня.

* * *

Дариен приехал в полдень.

Я смотрела на него из окна второго этажа — узкого, забранного цветным стеклом, через которое двор казался расцвеченным витражным фонарём. Карета остановилась у крыльца. Дверца открылась. Сначала вышел плотный мужчина лет шестидесяти — невысокий, с короткой седой бородкой, в добротном тёмном камзоле с серебряной полосой по краю. Лорд Вельмар Юга. По словам Мервина, тридцать лет в политическом союзе с Дариеном — союзе не равном, а зависимом: владения Вельмара лежали на самой границе с Западом, и одного росчерка пера хватило бы, чтобы сделать его жизнь невыносимой. Самый давний и самый осторожный из людей Дариена. Он огляделся, поправил воротник, — и вот тут я заметила движение, которого не ожидала: его взгляд, скользнувший по двору, остановился на наших окнах. На секунду. Не злой, не тёплый — измеряющий.

Потом из кареты вышел Дариен.

Я ожидала чудовища. Я просидела половину утра, готовясь увидеть человека, на чьей совести двести лет смертей, и где-то внутри мне рисовался образ — высокий, тёмный, с холодными глазами. Что-то от книжного злодея.

Из кареты вышел приятный седой мужчина.

Невысокий — ниже Кайрена на голову. Полноватый, в добротном сером камзоле без излишеств. Седые виски, аккуратная бородка, лицо человека, которого хочется попросить рассудить семейный спор: мягкие глаза, мягкие губы, мягкие манеры. Он огляделся, поправил воротник, кивнул Вельмару — мол, идём, — и спокойно зашагал ко входу. Не глядя по сторонам. Не нервничая. Хозяин ситуации.

Я долго не могла отвести взгляда.

Самое страшное в злодеях, поняла я, не их злоба. Их обычность. Если бы Дариен оказался монстром, всё было бы проще: чудовища пугают, но они опознаваемы. А этот человек двести семь лет ходил по приёмам, целовал руки чужим невестам, принимал поклоны слуг, и ни одна горничная, открывавшая ему дверь, не подумала: «Это убийца моей бабушки».

Просто — приятный седой мужчина.

— Маша.

Я обернулась. Кайрен стоял в дверях коридора. Рубашка, ворот распахнут, волосы влажные после умывания — он тоже встал, тоже увидел.

— Это он.

— Я знаю.

— Он другой, чем я думала.

Кайрен подошёл. Встал рядом у окна. Внизу Дариен уже скрылся в парадных дверях. Двор опустел, осталась только карета и слуги, разгружавшие сундуки.

— Когда я был ещё мальчиком, — сказал Кайрен тихо, — мой отец повёз меня к нему в Запад. Отец представлял меня лордам, чтобы я знал в лицо тех, с кем буду иметь дело. Дариен подарил мне резную фигурку. Деревянную лошадь. Он сказал: «Когда ты вырастешь, мальчик, ты увидишь, что мир сложнее, чем сказки твоего отца. Я надеюсь, ты будешь к этому готов.» Я хранил эту фигурку до восемнадцати лет. Потом сжёг — после того, как Рик рассказал мне, кто на самом деле Дариен.

Он помолчал.

— Тогда я думал, что сжёг подарок врага. Сейчас понимаю, что сжёг подарок убийцы моего деда. И моей прабабки. И ещё двух моих троюродных сестёр, которых я никогда не видел. — Пауза. — Двадцать лет я ненавидел в нём политика. Сегодня я возненавидел в нём человека.

Я взяла его за руку. Серебристые линии на запястье вспыхнули чуть ярче — не от магии, от прикосновения.

— Не сегодня, — сказала я. — Сегодня — ужин. Ненавидеть будем завтра. По расписанию.

Тень у его губ. Не улыбка. Намёк на возможность улыбки в каком-то лучшем мире.

— Леди-расписание.

— Бухгалтер-расписание.

— Хорошо.

* * *

Ужин начинался в восемь.

К семи Бальтазар прислал за нами горничную — невысокую женщину средних лет с очень внимательными глазами, которая, кажется, знала каждый коридор дворца наизусть и провожала нас не глядя на стены. Меня впечатлило: в Ашфросте даже Рик иногда останавливался, чтобы вспомнить, какой поворот ведёт в восточную галерею.

Марисса ждала нас у поворота. В простом тёмно-зелёном платье, с волосами, собранными в узел — так укладывала её Тесса перед отъездом, и Марисса сохранила причёску на два дня, потому что не знала, как уложить иначе. Никто её не учил.

— Я могу не идти, — сказала она тихо, когда мы поравнялись.

— Ты идёшь.

— Маша, я плохо выдерживаю чужие столы. Чужой холод вокруг чужой еды — это много.

— Я знаю. Поэтому ты сидишь рядом со мной и ешь столько, сколько влезет. А если станет совсем плохо — толкаешь меня под столом ногой, и мы вместе уходим. Договорились?

Она кивнула. Один раз, очень благодарно.

Мы спустились вниз.

Зал, в котором накрыли ужин, был не парадным — Бальтазар считал, что парадные залы убивают разговор. Длинный овальный стол, дюжина свечей, тёплый свет, простой фарфор без позолоты. Бальтазар встретил нас у порога. Аэрин — уже сидела на своём месте, в том же тёмном платье, что утром, и я подумала: она и не переодевалась, просто работала весь день в одной одежде. Узнаю.

Дариен поднялся при нашем появлении. Поклонился — лёгко, изящно, ровно так, как требовал этикет, ни глубже, ни мельче.

— Лорд Ашфрост. — Голос мягкий. — Леди Ашфрост. Очень приятно наконец-то познакомиться лично. Мне о вас писали много, и должен признаться — все описания не отдавали должного.

— Чему именно? — спросила я.

Он улыбнулся. Тепло, по-домашнему. Так улыбается дядюшка, наблюдающий, как племянница пытается шутить.

— Вашему уму. И вашему обаянию. Простите старика за прямоту, в моём возрасте уже не льстят, в моём возрасте говорят вслух.

Марисса под столом легонько коснулась моей ноги. Не толчок — касание. Потом ещё одно, чуть сильнее. Я поняла без слов: холод. Не ледяной — прохладный, замаскированный под тепло. Лестница, по которой Дариен заходил.

— Спасибо, — сказала я ровно. — Боюсь, описания преувеличивали. Я обычный бухгалтер, попавший в обстоятельства, которых не выбирала.

— Бухгалтер. — Дариен покивал, как будто сообщённый факт его искренне развлёк. — Знаете, я люблю людей с прозой в крови. Магия — это всегда поэзия, а поэзия лжёт. А цифры не лгут. Цифры — это совесть мира.

— И его память, — добавила я.

— И память.

Мы сели. Бальтазар развернул салфетку, и слуги подали суп — что-то нежное, светлое, с запахом сливок и трав. Аэрин ела молча, не глядя ни на кого. Кайрен — тоже молча, но его молчание было другим: он не уклонялся, он просто сохранял силы. Вельмар, сидевший по правую руку от Дариена, не ел почти ничего: пригубил, отставил, не притрагивался.

Дариен ел с удовольствием.

— Бальтазар, — сказал он на середине второй перемены, — ваш повар, как всегда, чудо. Если бы не моя жена, я бы переманил его в Запад. — Он повернулся ко мне. — Леди Ашфрост, а ваш повар — кто? Мне писали, что в Ашфросте теперь готовят как никогда.

— Мэг. Вдова. Сорок лет на одной кухне.

— Сорок лет? — Дариен покачал головой с уважительным видом. — Это редкость. Преданность. В наше время преданность — роскошь. Мервин, насколько я помню, тоже у вас служит давно?