Невеста по ошибке, или Попаданка для лорда-дракона (СИ) - Серебряная Лира - Страница 39

Вирена кивнула. Молча.

— Вы, гостья Ашфроста, сказал Кайрен. — Не невеста. Не заложница. Гостья. Столько, сколько захотите.

Марисса улыбнулась — шире, увереннее.

— Тогда мне нужна ещё одна порция пирога. Мэг обещала с ягодами.

\* \* \*

Ночью я лежала в темноте. Кайрен рядом на спине, глаза открыты. Не бессонница — мысли.

— Она хорошая, — сказала я в темноту.

— Марисса?

— Да. И она... та, кто должен был оказаться здесь. Вместо меня.

Молчание. Кровать скрипнула, он повернулся набок, ко мне.

— Маша. Я не женился на имени. И не женился на контракте. Марисса — хороший человек. Но она не починила мой водопровод. Не разрушила проклятие. Не назвала виверна Баланс. Не читала мне отчёт по запасам зерна в три часа ночи, пока я не уснул.

Пауза.

— Золотой контракт не ошибается. И я не ошибаюсь.

Его рука нашла мою в темноте. Тёплая. Тяжёлая.

— Ты, не ошибка, Маша. Ты, лучшее, что случилось с Ашфростом за двести семь лет.

Я молчала, слушая его дыхание. Двести семь лет. А в библиотеке, когда мы читали записи Тарена, он сказал: сто лет ни к кому не прикасался. Я запомнила, потому что бухгалтеры запоминают числа, которые не сходятся.

— Кайрен.

— М.

— Сто лет. Ты говорил, что сто лет ни к кому не прикасался. А до этого?

Долгое молчание. Его дыхание стало ровнее, и я подумала, что он заснул или притворяется. Потом:

— Рена. Шестая невеста. Она пробыла в Ашфросте три года. Тихая, терпеливая. Я пытался... быть человеком рядом с ней. Однажды взял её за руку. Она не отдёрнула. Но в глазах у неё был такой ужас, Маша, такой вежливый, воспитанный, спрятанный ужас, что я больше никогда. Ни к ней, ни к кому после. Сто семь лет.

Сто семь лет без прикосновений, потому что одна женщина не смогла спрятать страх достаточно глубоко. Я сжала его руку крепче.

— Я не боюсь.

— Знаю. Поэтому ты лучшее, что случилось с Ашфростом.

Я хотела ответить что-то умное. Не смогла. Придвинулась ближе. Его рука обняла меня — осторожно, бережно. Губы коснулись виска. Потом, щеки. Потом, губ.

Дверь осталась закрытой. Баланс, царапавшийся с той стороны — настойчиво, с тихим ворчанием сломанного чайника, — был унесён Риком на кухню.

— Нет, — послышался голос Рика в коридоре.

Потом, тишина. Потом, только пульс. Один. На двоих.

\* \* \*

Три дня до отъезда.

Марисса осваивалась быстрее, чем я ожидала. Она умела то, чего не умел никто в замке: организовывать бумаги. Не считать — сортировать, подшивать, создавать систему из хаоса. Канцелярия Ашфроста стала её полем битвы.

— Это катастрофа, — сказала она, стоя посреди канцелярии, заваленной пергаментами по колено. — Но поправимая.

Рик посмотрел на неё с одобрением. Молчаливым, рикианским.

— Полки у южной стены, — сказал он. — Свободны.

— И ярлыки. Мне нужны ярлыки. Много.

Они работали вместе тихо, слаженно. Баланс сидел на верхней полке и наблюдал с видом существа, которому совершенно всё равно.

Я составила список на Совет. Аудит, готов. Формулы, готовы. Свидетельства Мервина, записаны. Марисса, готова. Баланс жевал угол пергамента с резолюцией Кайрена.

— Ты остаёшься дома, — сказала я виверну.

Баланс фыркнул. Серебристая искра вылетела из ноздрей и подпалила край моего рукава.

— Тем более остаёшься.

Глава 25. Закрытые счета

Гардана привезли на рассвете.

Я стояла у окна библиотеки и смотрела, как двое людей Торена ведут его через двор. Не в кандалах, без верёвок. Просто двое здоровых мужчин по бокам от одного нездорового. Гардан шёл, сутулясь, и его ноги загребали по камню, как у человека, который давно не спал и давно не решался остановиться.

Тесса принесла мне чай и встала рядом.

— Его нашли в пастушьей хижине за перевалом, — сообщила она. — Торен говорит, он не прятался. Сидел у потухшего очага и ждал.

— Ждал чего?

— Непонятно. Торен спросил, Гардан не ответил. Просто встал и пошёл с ними.

Человек, который не бежит и не сдаётся. Которого отослали на пастбище, чтобы не мешал, а он вернулся, узнал правду и ушёл сам, в горы, в никуда. Странное поведение для шпиона.

Впрочем, я бухгалтер, а не следователь. Моё дело — цифры. Но цифры человеческого поведения тоже поддаются анализу, если знаешь, куда смотреть.

— Тесса, узнай у Мэг, завтракал ли он. Если нет, пусть покормят. Допрос на пустой желудок — плохая методология.

Тесса округлила глаза.

— Миледи, вы собираетесь его допрашивать?

— Я собираюсь с ним поговорить. Это разные вещи. Допрос — это когда ищут виноватого. Разговор — это когда ищут правду. Разница — в стуле. На допросе стул жёсткий, на разговоре — мягкий.

— А чай?

— На разговоре — обязательно.

Тесса ушла. Я допила свой, холодный, горький, забытый за формулами, и пошла вниз.

* * *

Гардана поместили в комнату на первом этаже, рядом с караульной. Не подвал, не камера. Обычная комната: кровать, стул, стол, окно с решёткой, которой, впрочем, хватило бы разве что от голубя. Кайрен сказал: «Он не преступник, пока я не решу иначе». Торен сказал: «Мой человек стоит за дверью». Рик сказал: «Чай будет через пять минут». Три мужчины, три подхода, один результат: Гардан сидел в тёплой комнате, на мягком стуле, и молчал.

Молчал он уже вторые сутки.

Торен пробовал первым. Я наблюдала из коридора, через дверь, которую Рик предусмотрительно оставил приоткрытой. Капитан стражи сел напротив Гардана, положил на стол руки, каждая размером с окорок, которые Мэг подавала по праздникам, и спросил:

— Когда тебя завербовали?

Гардан смотрел в стол.

— Кто вербовал?

Стол.

— Что передавал?

Стол. Стол. Стол.

Торен не злился. Торен вообще не умел злиться, он умел давить, но давление требовало материала, а Гардан был пуст. Не упрямо пуст, как человек, который сопротивляется. По-другому. Как человек, у которого внутри кончились слова.

Через час Торен вышел, качая головой.

— Либо немой, либо сломан, — сказал он. — Я не палач. Если хотите результат за день, нужны другие методы.

— Какие?

Торен посмотрел на меня. Потом на свои руки. Потом снова на меня.

— Такие, которые я не буду применять к человеку, который пять лет нёс службу рядом со мной и ни разу не подвёл в бою.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда подождём.

Торен нахмурился.

— Чего?

— Когда он будет готов заговорить. У каждого молчания есть срок годности. Нужно просто подождать, пока он истечёт.

Торен ушёл, бросив на меня взгляд, в котором недоверие боролось с любопытством. Я осталась в коридоре. Думала.

Гардан не бежал. Не сопротивлялся. Не молчал из стратегических соображений — у мелкого осведомителя нет стратегии, есть только страх. Но и страха не было. Было что-то другое, и я никак не могла подобрать для этого бухгалтерский термин.

Потом подобрала: безнадёжная задолженность. Долг, который невозможно вернуть и который списывают как убыток.

Гардан чувствовал себя долгом, который нельзя погасить.

* * *

На третье утро я попросила Рика.

— Просто зайдите. С чаем. Сядьте. Молчите.

Рик посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло то редкое выражение, которое я видела всего дважды: когда Кайрен впервые сказал «спасибо» двумстам тридцати четырём людям и когда Баланс впервые уснул у него на плече. Выражение, которое другие люди называют растроганностью, а Рик, вероятно, назвал бы «несущественным отклонением от нормы».

— Хвойный или травяной? — спросил он.

— Хвойный. Тот самый, утренний.

Рик кивнул и ушёл.

Через десять минут он вошёл в комнату Гардана. Я стояла за дверью, в щели шириной с ладонь, и смотрела.

Рик поставил поднос на стол. Две кружки: одна ему, одна Гардану. Чайник, маленький, серебряный, из которого шёл пар, пахнущий хвоей и чем-то горьковатым, рикиным, домашним. Сел на стул у стены. Налил себе. Начал пить.