Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 865

Мои стражи этим вечером поели сэндвичей и запили их липкой тунисской кока-колой и дешевым растворимым кофе. Я дал Лайму принять четыре таблетки сильного снотворного, чтобы он смог заснуть, несмотря на тошнотворный запах отвердителя, и отправил его в переднюю каюту. Герри немного побыл со мной в кокпите, но вскоре ему надоело сидеть в темноте без дела, он спустился вниз и занялся своим любимым «узи». Он очень любил стрелковое оружие, постоянно держал автомат при себе и поглаживал его. Это придавало ему значительности в собственных глазах. Я наблюдал за ним из кокпита и видел, как он ощупывает пальцами детали автомата. Некоторое время спустя я крикнул ему, что собираюсь закрыть люк в каюту.

– Мне нужен свежий воздух, – заныл он.

– Свет мешает мне видеть в темноте. Так что либо туши этот проклятый свет, либо закрывай люк.

Он предпочел закрыть люк. Я выждал и, когда мои глаза привыкли к темноте, пошел на фордек[216] и освободил подпорку на приоткрытом носовом люке. Тихонько прикрывая крышку, я слышал ритмичное похрапывание Лайма. Я вернулся в кокпит и стал ждать.

«Корсар» держал курс на северо-запад, в открытые воды между Сардинией и Балеарскими островами. Была холодная, темная ночь. Грузное судно шло медленно, из-за дополнительного веса с трудом взбиралось на небольшие волны, и эти неуклюжие, колеблющиеся движения как нельзя лучше соотносились с моим настроением. Я волновался. Сердце у меня колотилось ощутимо и болезненно, в груди как-то тоскливо ныло, это, думалось мне, было физическое проявление больной совести. Я размышлял о том, что опыт прожитых лет вырабатывает безразличие к смерти. И из-за этого ощущения искаженного и потерянного прошлого будущее представлялось сумрачным и темным, как раскинувшееся впереди море. Волны били в борт «Корсара», брызгая белой пеной на палубу, и морская вода с шумом стекала по шпигатам. После десяти часов на восток проплыл танкер с яркими огнями, светившимися на высоте многоэтажного дома, но вот он скрылся за горизонтом, и мы снова плывем в одиночестве посреди кромешной тьмы.

В полночь, чувствуя, как громко стучит и трепыхается сердце, я запустил двигатель. Стартер зажужжал, схватился, и двигатель заработал равномерно и глухо. Я не включал сцепления, как будто просто гонял его, чтобы подзарядить аккумулятор. Мы плыли на одних парусах. В каюте было тихо, очевидно, Герри, так же как и принявший снотворное Лайм, крепко уснул. Немного погодя включился насос под душевой и некоторое время выкачивал воду и сливал ее за борт. Никто не проснулся.

«Корсар» проваливался вниз и взмывал на волну, плывя во мраке средиземноморской ночи. Нос «Корсара» разрезал темные воды, и они вскипали и пенились, а затем угасали за кормой. Звезды были закрыты облаками, и мы находились слишком далеко от мощного маяка на мысе Спартивенто, я вел судно по компасу и определял расстояние приблизительно, отмечая каждый час пройденный путь. Шесть, пять с половиной, снова шесть миль, и каждое небольшое приращение числа морских миль означало движение «Корсара» с его заснувшим навечно грузом на северо-запад и приближение к берегам Европы. Предполагалось, что я буду плыть вдоль берега Северной Африки к Гибралтарскому проливу, а оттуда на юго-восток к Канарским островам, а затем, как было задумано, зимние пассаты подхватят наше судно и перенесут золотой груз через Атлантический океан. И вот, вместо этого, я совершал убийство в такой колеблющейся тьме. Я направил выхлопные газы двигателя в главную каюту, и они заполнили судно. Вода охлаждения выхлопной системы собиралась в душевой и выбрасывалась за борт, а ядовитый газ оставался внизу.

В четыре часа утра, когда еще было темно, я выключил двигатель. Стало вдруг удивительно тихо.

Я собрался с духом и открыл люк – мне в лицо ударила струя смрадного, горячего, загазованного воздуха. Я задохнулся, закашлялся и отступил назад. Дымный газ хлынул из каюты, образуя в предутреннем слабом свете туманное облако. Я увидел Герри. Он сидел, склонившись на стол и обхватив руками голову, с которой свисала нелепая косичка. Он не двигался.

Я набрал в легкие побольше свежего воздуха, спустился вниз, в удушливую атмосферу каюты, и прикоснулся к затылку Герри. Его тело было еще теплым. Пульс не прощупывался. Я прошел в переднюю каюту, где лежал на спине Лайм, уставившись открытыми незрячими глазами на закрытый люк. Его спальный мешок вонял мочой. Бледная, прыщеватая кожа покраснела под действием окиси углерода, на его щеке и подушке засохли потеки рвоты. Убедившись, что Лайм, как и Герри, мертв, я распахнул носовой люк, чтобы впустить в зловонную каюту поток освежающего холодного воздуха.

Попытка перетащить тело Лайма в главную каюту не удалась: он был очень тяжелый, а судно сильно болтало. Мне пришлось повозиться целый час, чтобы при помощи талей[217] и стропов[218] вытащить обоих из зловонного чрева судна. Я использовал свободную стрелу и поднял трупы рядом с мачтой, где они повисли, как туши в лавке мясника, перевязанные под мышками стропом. И теперь было уже сравнительно просто обернуть их спальными мешками. Я работал при свете навигационной лампы – загрузил в их спальные мешки свинцовые грузила, которыми так заботливо снабдил меня иль-Хайауин, затем туго завязал шнуры мешков вокруг шеи каждого из них. В жалобных глазах Лайма отражался зеленый свет фонаря по штирборту. Я наворачивал веревку вокруг спальных мешков, стараясь, чтобы в них осталось как можно меньше воздуха, затем при помощи стрелы спустил трупы на поручни по правому борту. Я связал их друг с другом, надежно закрепил подъемную стрелу и перебросил утяжеленные спальные мешки за борт. Раздался всплеск, вскипел пенистый фонтан. Все было кончено. При тусклом свете рассветного неба было видно, как оба трупа мгновенно пошли ко дну.

Я принес автоматы и швырнул их в море, затем, отсоединив гибкую трубку, бросил и ее за борт. После этого, совершенно без сил, приготовил себе кофе и сделал бутерброд с консервированной ветчиной. От этого завтрака мне стало совсем плохо.

Я поставил на место выхлопную трубу, а затем при свете солнца, пробивавшегося через рассеивающиеся облака, принялся ревизовать судовые припасы. Трехмесячный продовольственный запас отправился за борт, а вместе с ним – все материалы, с помощью которых я запрятал золото – остатки смолы, отвердитель, маты и кисти. Я отобрал две кисти и неначатую банку белой краски, а все остальное выкинул за борт. За кормой «Корсара» тянулась полоса мусора, и чайки дрались между собой за хлеб и бисквиты.

Я отчистил грязные следы выхлопа на полу душа, затем обшарил все судно в поисках следов Герри и Лайма. Вышвырнул за борт их безвкусные пластиковые сумки, и дешевые смены белья, и новенькие зубные щетки, так и не использованные, и запас шоколадок «Кэдбери», и пустую банку из-под пива, которую Герри сберег в качестве сувенира о своем первом в жизни полете на самолете. Я выбросил их новенькие, с иголочки, ирландские паспорта и открытки с видами Монастира, которые ни тот, ни другой не потрудились отправить домой. Хотя Лайм все же написал на половине одной из открыток безграмотное послание: «Дарагая мама, пока все класно. Питание патрясное. Пиридай привет Донне и Грану».

Я пересмотрел все эти трогательные реликвии, прежде чем выбросить за борт, и обнаружил то, что искал, – обрывок визитной карточки, завалявшийся в нагрудном кармане пиджака Герри. На нем был записан телефонный номер в Ирландии: очевидно, Герри было велено позвонить по этому телефону, как только он прибудет в Америку. Этот номер, вероятно, принадлежал кому-то из сочувствующих ИРА людей, дом и телефон которого до сих пор никогда раньше не использовался. Тем самым уменьшалась опасность того, что ирландская полиция – Гарда – прослушивает аппарат. Я запомнил номер телефона и выбросил за борт и этот клочок. Теперь, когда на судне было чисто, я обратился к событиям ночи и попытался прочесть молитву во искупление содеянного, но слова молитвы никак не приходили мне в голову. Я говорил себе, что Лайм и Герри погибли во имя своей новой Ирландии. Им, вероятно, никогда не приходило в голову, что если бы новая Ирландия была создана по их представлениям, то там не стоило бы жить. Но они знали только сегодняшнюю Ирландию, где жизнь для них была невыносима, и поэтому они на свой грубый лад пытались ее перекроить. Теперь их увязанные веревками тела лежали на дне морском, а я, с грузом золота Саддама Хусейна, продолжал свое плавание.