Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 1146

Чувство крайней усталости внезапно поднялось из глубины души, ноги подкосились, и я повалился на кровать. Простыня на ощупь была очень чистой, с легким ароматом, словно новая. Я развернул аккуратно сложенное одеяло и натянул его до груди.

Глава 10

Одеяло было легким и мягким, как облако, однако, укрывшись им, я почувствовал невероятное тепло.

– Мы заменили хлопок в наполнителе, – радостно сказала матушка Чжан. – А-Да, в то утро ты был завернут именно в это одеяло. Хотя стояла суровая зима и ступеньки перед церковью были покрыты снегом, ты был теплым с головы до ног.

Ее настроение, казалось, было приподнятым, она начала болтать без умолку. Сегодня я и Сяо Моли… то есть Ясмин… покидали приют, чтобы уехать с приемными родителями в Германию. Ранним утром матушка Чжан принесла две вещи и торжественно вернула их нам. Я получил это одеяло, а Сяо Моли… нет, Ясмин… получила клочок бумаги. Говорят, это все, что было при нас, когда мы попали в приют. Будучи единственной оставшейся связью с биологическими родителями, все эти годы вещи бережно хранились.

Пока матушка Чжан не видела, Сяо Моли… ладно, давайте пока еще называть ее Сяо Моли… скомкала тот клочок бумаги с резким хрустящим звуком и метко швырнула его в мусорную корзину. Так что никто никогда не узнал, что было на нем написано и было ли на нем написано что-либо вообще.

– А-Да, тебе повезло куда больше, чем Сяо Моли, – с чувством произнесла матушка Чжан. – Она была завернута в несколько газет как попало, и, когда Толстый Папа внес ее, она была такая холодная, что уже почти не плакала.

Эту легендарную историю Сяо Моли часто с удовольствием пересказывали, и я уже давно выучил ее наизусть. По правде говоря, тогда уже стоял цветущий май. Однажды ночью Толстый Папа проснулся среди ночи со странным ощущением, будто огонь в печи не погашен. Он поспешно вернулся из дома в Восточный флигель и, едва войдя в передний двор, уловил чистый, ни с чем не сравнимый аромат. В тот год впервые распустился жасмин. Под кустами лежал новорожденный младенец. Ее, как само собой разумеющееся, назвали Сяо Моли[331] – маленькая, красивая, хрупкая, словно это имя было предназначено для нее с самого начала. И с тех пор всякий раз, когда Толстому Папе не спалось ночью, он всегда приходил проверить это место.

В отличие от осторожных родителей Сяо Моли, мои родители выбрали белый день, чтобы подбросить ребенка в приют. Для этого им пришлось пойти на риск, их могли увидеть и осудить; вместе с тем вероятность того, что меня быстро обнаружат служители приюта, многократно возрастала. Это стеганое одеяло, возможно, доказывало желание тех двоих, чтобы я выжил. Они не оставили записки; следовательно, невозможно было узнать, был ли мой недостаток зрения той причиной, которая заставила их принять такое решение. Разумеется, какой бы ни была причина, сейчас это уже не имело значения. Сяо Моли была здоровой, красивой девочкой, но это не спасло ее от судьбы брошенного ребенка. Взрослые говорили, что все дело лишь в том, что она была девочкой[332].

– Был канун Нового года, – матушка Чжан погрузилась в воспоминания, – отец Мартин нашел тебя у входа в церковь. В тот момент тебе было от силы неделя от роду, ты был крупным, с круглой большой головой, и глаза у тебя были широко раскрыты.

Но сколько бы мы ни махали руками и ни строили рожи, ты не реагировал. Я в тот момент не придумала ничего лучше и назвала тебя А-Да. А-Да[333]… Кто-то скажет, что это даже не имя. Но мне это было совершенно неважно.

– Хо-хо, – раздался характерный смех отца Мартина. С ним были матушка Хэ и Толстый Папа. – Ясмин, Бен, вы готовы?

Ах да, как и Сяо Моли, я тоже получил новое имя от приемных родителей. Имя Бен было дано мне, как говорят, потому, что в далекой Англии есть всемирно известная часовая башня под названием «Биг-Бен»[334]. Полное имя – Бенджамин, для полного написания которого требовалось две буквы «N». В наборе пластиковых букв, где каждая буква была в одном экземпляре, пришлось повернуть ненужную букву «Z» на девяносто градусов в качестве временной замены.

Пластиковые буквы…

Я вспомнил, как впервые получил те двадцать шесть пластиковых букв. Это была не та вещь, которую я хотел бы получить, но в конечном счете отец Мартин переубедил меня.

В тот же день матушка Чжан объявила новость об удочерении Сяо Моли. Более того, у нее появилось новое имя. В итоге ее имя, Ясмин, стало одним из первых слов, которые я научился писать. Затем это слово, выложенное пластиковыми буквами на столе, привлекло внимание моих приемных родителей…

– Родители уже здесь, – напомнила матушка Хэ. – Они ждут в машине.

Если я не ошибаюсь, та машина снова стояла во дворе, сбоку от церкви, прямо под окном моей комнаты – точно так же, как и в прошлый раз. Чтобы добраться туда, нам нужно было выйти из Восточного флигеля через большой коридор и пересечь двор, миновав двенадцать больших деревьев. И наоборот, если идти от места стоянки машины к Восточному флигелю, конечно, следует придерживаться того же маршрута. Да, как ни крути, не было никаких причин намеренно делать крюк: входить в церковь через боковую дверь, затем выходить на главную улицу через парадный вход и, наконец, достигать Восточного флигеля через передний двор, где росли кусты жасмина.

Разве что…

– Пусть они подождут еще немного, – сказал Толстый Папа, как всегда, с добродушным хихиканьем, невольно напоминая Будду Майтрейю[335] из «Путешествия на Запад». – Сегодняшний завтрак специально приготовлен для А-Да и Сяо Моли – им нужно хорошенько подкрепиться перед дальней дорогой.

– Да, – неожиданно согласилась матушка Чжан. – Все ждут, чтобы попрощаться с вами. – Она присела на корточки, сначала крепко обняла Сяо Моли, затем притянула к себе меня; ее широкая шершавая ладонь почти полностью охватила мое лицо. – Глупый ребенок… – Ее голос дрогнул. – О чем тут плакать?

Затем настала очередь матушки Хэ и Толстого Папы – я попрощался с ними, обняв каждого. Толстый Папа все время невольно потирал руки, словно пытаясь стереть с них какую-то грязь. Матушка Хэ достала носовой платок, чтобы вытереть мне уголки глаз, а затем нежно поцеловала Сяо Моли в щеку. Наконец очередь дошла до отца Мартина. Рядом с Сяо Моли священник казался особенно могучим и древним, словно те исполинские деревья во дворе. Когда Сяо Моли стояла, макушкой она едва доставала его колен, и ему пришлось с трудом наклониться, чтобы начертать крест святой водой у нее на лбу.

– Да пребудет с тобой Господь, – благословил ее священник.

Я помедлил на месте и подошел только тогда, когда Сяо Моли отошла подальше. В этот момент остальные были на некотором расстоянии от нас – на расстоянии, которое победило бы слух обычного человека. Но я все же осторожно понизил голос:

– Отец, это вы всё подстроили?

На мгновение отец Мартин замолчал. Однако я мог поклясться, что священник понял мой вопрос; более того, у меня было ощущение, что он даже ждал его.

– Нет, дитя мое, – ответил священник. – Так распорядился сам Господь.

Разве Бог стал бы переставлять разбросанные на столе буквы? В конечном итоге я оставил эту мысль при себе.

В игровой комнате, превращенной в столовую, как обычно, было шумно, если не сказать большего.

Сегодня была суббота – выходной в школе, – и все дети, независимо от возраста, уже сидели, собравшись в круг.

Когда мы вошли, они затихли. Были слышны лишь звуки сглатывания слюны и урчания животов. В воздухе витал свежий аромат соевых бобов. Однако для голодных желудков детей другой, насыщенный маслянистый запах был куда более сильным соблазном.

– Соевое молоко и ютяо[336], – возбужденно сказал Толстый Папа. – Когда уедете за границу, уже не отведаете такого!