Современный зарубежный детектив-21. Компиляция. Книги 1-18 (СИ) - Коллектив авторов - Страница 1011

– Надо мне перестать использовать это вельветовое кресло в качестве подножки, – бубню я, и слезы подступают к глазам от его цены.

– Стой, – бросает Дженни и тянется к бумаге в середине стопки. – Кольцо.

– Господи! – Я просматриваю документ, к которому степлером прикреплена фотография кольца. – Посмотри, в этой же стопке документов упоминается нож – они и правда связаны! Но… Ого, странно как.

– «Собственность оспорена»… Это что значит? – спрашивает Дженни.

– Это юридические документы, – говорю я и притягиваю поближе страницы про кольцо и нож. – И полицейские отчеты. Смотри – история у этого рубинового кольца просто ужасная.

Мы с Дженни молча читаем. Наконец она говорит:

– Неужели кто-то готов за него убить? За кольцо?

– Вот тут объясняется подноготная исторического спора вокруг кольца. – Я достаю из стопки желтоватый лист, испещренный буквами из-под печатной машинки. – Изначально это был эпистолярный нож, изготовленный в 1840 году. Он был инкрустирован необработанными рубинами, купленными на аукционе. Тогдашняя владелица сделала его на заказ, чтобы выставлять камни вместе с остальной коллекцией мелких рубинов. Но это далеко не самое интересное… – Я поворачиваю лист, пробегаюсь глазами по описанию стиля рукоятки и информации про ювелира, который занимался огранкой. – Вот смотри. С этого началась история спора. Заметка датирована 1970 годом.

– Это все очень интересно, Энни, но что нам это говорит? – спрашивает Дженни.

– Кое-что важное, – отвечаю я. – Если найденный на месте аварии необработанный рубин – один из тех, что пропали из рукоятки, значит, в ту ночь клинок был в машине.

– Господи! Получается…

– Именно это и получается! Если я права и на заднем сиденье машины был четвертый пассажир, который либо выжил и просто ушел с места аварии, либо выжил, открыл багажник, достал тело Оливии, а затем убежал…

– То именно у этого «которого» и был все это время нож! – заканчивает Дженни.

– Да, – подтверждаю я. – Тогда два этих дела – авария Грейвсдаунов и убийство Пеони и Саманты – точно связаны. Скоро мы всё поймем, осталось только найти последние кусочки пазла.

Мы с Дженни решили спустить незанятые матрасы в библиотеку и запереться в ней на ночь. Все остальные комнаты казались слишком открытыми – я все забывала попросить клининг вернуть ключи, значит, они могли попасть не в те руки. Да и потом, я так была поражена смертью Саманты, что забыла попросить Бет вернуть ее пару.

Бет. Подумать только – она тайно впустила кого-то в мой дом… Это же настоящее предательство. И затем стояла рядом, успокаивала дядю, вместе со мной смотрела, как полиция изучает тело Саманты. Тело, найденное на ее ферме.

– У нас как будто детская ночевка, – говорит Дженни, кутаясь в пледы. Мы положили матрасы поближе к камину. И правда очень уютно.

– Не знаю, какой ностальгии поддаться: как мы в тринадцать смотрели в твоей гостиной ужастики или как в универе засыпали на диванах незнакомцев, потому что не попали на последний поезд, – воспоминаю я.

– Думаю, тут сочетание и того и другого, – хмыкает Дженни. Она лежит на животе, сложив ладони под подбородком, и внимательно меня изучает. – Я хочу у тебя кое-что спросить.

Я зеваю и кладу кулак под висок.

– Давай, но предупреждаю, что сонная голова выкидывает всю адекватность. Получишь либо честный ответ, либо ненормальный – потому что я уже сплю и вижу дикие сны.

– Ладно. Так, в общем… Ты только не злись, но почему ты в последнее время рьяно избегаешь и свою семью, и тему писательства?

– Что? Нет же! Я просто увязла в других проблемах.

Дженни смотрит на меня с подозрением.

– Год назад ты бурлила энтузиазмом насчет черновиков, отправляла их, даже не отредактировав. А сейчас ты что-то царапаешь в блокнотиках. Когда ты в последний раз что-нибудь дописывала? И кстати – мы обе окончили один и тот же институт искусств. Я знаю, какая ты на пике творчества. Давно ты брала в руки камеру? Готова поспорить, что в Касл-Нолле даже никто не знает, что ты изучала фотографию. Ты вообще привезла сюда аппаратуру?

– Да, все наверху, я там устроила кабинет, – тихо говорю я. – Дженни, только то, что ты нашла работу, где можешь применять свои таланты, еще не значит, что так происходит с каждым. Куча людей получают дипломы и потом ни дня не работают по профессии. Мы с тобой это уже обсуждали. Просто… я не знала, что еще изучать, и взялась за фотографию.

Я почти взбодрилась, спор подействовал на меня как кофеин.

Дженни творит с легкостью, ей несложно сосредоточиться, поэтому, когда кто-то тормозит, она теряет терпение. Чаще всего мы ссорились именно по этому поводу: она не понимает, каково это – потеряться и дрейфовать от одного дела к другому, а я не понимаю, как можно всю жизнь нестись к одной цели.

– Значит, писательство для тебя – как очередные курсы по фотографии? – спрашивает она.

Чувствую, как губы сжимаются в тонкую нить.

– Мне нравятся и тексты, и фотографии. Ты просто не понимаешь, насколько они похожи, особенно в моей голове. Я прихожу в какое-то новое место и тут же ищу в нем историю. Настраиваю линзу так, чтобы подсветить одну ее часть, устремить на нее фокус, а другую затемнить на фоне. А когда смотрю на ту же историю с блокнотом в руке, придумываю и описываю причину, почему незнакомец сидит один на скамейке или почему мусорки переполнены. Интересности есть повсюду. Во мне еще остались амбиции и желание рассказывать эти интересности миру.

– Тогда почему ты никак не начнешь?

У нее знакомое, оживленное выражение лица, она надевает его каждый раз, когда полностью убеждена, что ей уготовлено донести жестокую правду и спасти мой личностный рост. Я в такие моменты раздражаюсь и ухожу в оборону. Не люблю, когда меня пытаются контролировать – мы с Фрэнсис в этом похожи.

– Да с чего ты взяла? Это расследование убийств – тоже творчество. Ну, или та версия творчества, в которой я могу проявлять свои навыки и приобретать новые.

Голос начал повышаться. Мы с Дженни скоро увязнем в очередной ссоре на тему «Что Энни делает со своей жизнью?». Я сжимаю челюсть, располагаясь в своем углу ринга.

– Энни, я не хочу, чтобы ты гнила в этом доме, медленно превращаясь в свою тетю, – говорит она спокойным голосом. Она старается сбить напряжение между нами. Она играет голос разума, а мне только хочется кричать.

– А чем я должна заниматься, Дженни? Продать поместье и переехать на какой-нибудь тропический остров? Такой потерянной я буду даже на пляже. Да если бы у меня не было этого дома и я до сих пор бы жила с мамой, все было бы точно так же. Я-то понимаю, что от себя не убежишь.

– А я и не этого прошу, – говорит она.

– Тогда чего ты просишь? К чему этот допрос с пристрастием насчет амбиций и превращения в тетю Фрэнсис?

– Не знаю, – вздыхает Дженни. – Я просто никогда не думала, что ты выберешь такую изолированную жизнь! Я хочу, чтобы ты нашла парня, мечтала о будущем, о семье, нашла бы дело всей жизни. А то однажды ты проснешься в этом доме совсем одна, тебе будет уже восемьдесят, и ничего у тебя в жизни не будет, кроме когда-то раскрытого убийства.