Ненужная жена. Хозяйка гиблой долины (СИ) - Дар Айрин - Страница 12

— Назови себя, — требует Рудая, восседая на массивном стуле, больше похожем на трон. Вот они — амбиции. Быть «императрицей» в своей вотчине. За её спиной несколько портретов, на которых изображена женщина. И я понимаю, что это она: молодая, красивая, с эффектом улучшенного «фильтра» на лице.

— Эзра Финч, лана, — немного склоняю голову. — Прачка. А это…

— Что-то для прачки ты слишком хороша, — перебивает она меня, и что-то мне подсказывает, что Заола говорила в этом кабинете не только о себе.

— Вы слишком добры, — парирую. — Но мне не сравниться красотой с ланой на вашем потрете, — решаю польстить, потому что иного способа выжить здесь я не вижу.

Бровь экономки изгибается, а уголок рта приподнимается в усмешке.

— Ты находишь её красивой? — переспрашивает.

— Конечно, — понимаю, что Рудая честолюбива, но не глупа. Она играет со мной, прекрасно осознавая, что я в курсе, кто изображён на портрете. — Высокий лоб, говорящий об интеллекте, тонкий аристократичный нос, внимательный и цепкий взгляд. Художник к тому же умело подчеркнул кожу.

— Ты разбираешься в живописи?

— Немного, но я не рисую красками, это больше наброски.

Кивок головы в сторону, и передо мной тут же оказывается карандаш и лист бумаги, который приносит её помощница.

— Приступай, — требует Рудая, и мне кажется, что я на экзамене, от которого зависит наше дальнейшее благополучие с Луфой.

— Вам вряд ли понравится, — пытаюсь переубедить её, понимая, что скетчи — не то, к чему привыкли в этом мире. Здесь всё же в цене реализм.

— Первое правило: я говорю — ты делаешь. Без слов. Без вопросов. Без сомнений.

Согласно киваю и заношу карандашный огрызок над бумагой плохого качества.

Глава 21

Рудая смотрит на рисунок со скучающим видом. Не знаю, что она предполагала там разглядеть, но результат ей явно не пришёлся по вкусу.

— Ты права. Мне не нравится. Надеюсь, стираешь ты не так паршиво, — фыркает в мою сторону, а её помощница смеётся, принимая из рук хозяйки бумагу и презрительно кривя лицо, словно там не портрет, а какие-то непотребства. А потом небрежно бросает её на стол.

Нам задают ещё несколько вопросов и когда, я уверена, что речь пойдёт о моём самозванстве, дверь распахивается, и без стука врывается какая-то девушка, испуганно вращая глазами.

— Лана Вольц, — выпаливает она скороговоркой, — Стражи вернулись из-за стен с заражённым, они хотят оставить его здесь!

Глаза экономки темнеют, махом руки она приказывает мне убраться с дороги, и мы тут же сторонимся с Луфой, пропуская её властную поступь, за которой тут же семенит помощница, а девчонка, застыв лакеем, держит дверь.

— Гейла, закончи за меня, — обращается к той, что приставлена к нам конвоиром с утра. Она подпирает стену, ожидая распределения девушек, чтобы развести их по разным участкам замка. — Этих в прачки, — наверное, она говорит о нас с Луфой, и я могу выдохнуть, что больше не будут мучить. — Чёрную на кухню, тех на уборку, — экономка не останавливается, а уверенно цокает каблуками по мощёному камнем полу, отправляясь отстаивать свою крепость.

Гейла быстро расспрашивает каждую о способностях, даже не заводя в кабинет, а потом мы снова отправляемся с экскурсией по замку. Уборщицы отпачковываются первыми, как основная масса, а мы шагаем дальше.

Проходим мимо столовой, где Гейла оставляет нас у двери, провожая Заолу внутрь, чтобы определить место, а Луфа трогает свой худой живот, и я понимаю: она так и не наелась.

— Я бы тоже хотела тут остаться, — говорит с какой-то горечью. — Но Эзра говорила, что я совсем не умею стряпать, а больше есть.

— Я говорила, — напоминаю ей легенду, когда появляется Гейла, смотря на нас с недоверием. — На глазах моей сестры погибла одна из каторжниц, — объясняю. — С тех пор она сама не своя.

— Тогда лучше присматривай за ней, потому что, если кто-то заметит странности в поведении — её могут отправить за стену.

Луфа округляет глаза и стискивает мою руку так, что я невольно шиплю от боли.

— Благодарю за добрый совет, лана, обязательно им воспользуюсь, — отвечаю на это, перехватывая ладонь рыжей, которой что-то следует делать со своими паническими атаками или что там в ней происходит?

Мне тоже страшно, но я осознаю, что подобным поведением лишь ухудшу положение. Кажется, я её начинаю ненавидеть. Но тут же торможу себя: она ребёнок, а я уже взрослый человек.

— За мной, — командует Арнц, поворачиваясь к нам спиной, и на этот раз идём на выход, потому что прачечную здесь разместили не в самом замке. Несмотря на утро, довольно темно, потому что небо затянуто тучами. У ворот крики мужские и женские, и я поворачиваю голову, различая среди десятка стражей седую голову Рудаи, которая что-то пытается втолковать прибывшим. Мимо пробегает кто-то, задевая меня плечом, и смотрю вслед мужчине с саквояжем, который торопится к воротам.

— Надеюсь, она больше не поверит этому проходимцу, — говорит Гейла не то нам, не то самой себе, провожая взглядом бегущего. — Иртен Брукс — сумасшедший, считающий себя лекарем, — объясняется, — хотя, надо признать, капли от головной боли и бессонницы у него хорошие, — находит за что похвалить. — И он спас одну из рожениц, когда ребёнок не хотел выходить, — пускается в воспоминания, — но его попытки вылечить заражённых привели только к гибели здоровых.

— Здесь есть роженицы? — я удивлена. Кто в здравом уме захочет иметь ребёнка в подобном месте?

Гейла словно вспоминает, что перед ней не давняя знакомая, а совсем чужой человек. Но всё равно поясняет.

— Ребёнок — дело нехитрое. Стажи могут красиво петь, так что глядите мне обе, — тычет в наши лица пальцем Арнц. — А если всё же не уследите, наслышана, что за гадости бывают по ночам, у Иртена всегда есть нужная настойка. Те двое думали, что дети спасут их от участи Готтарда, и их вернут домой. Но запомните: сюда лишь одна дорога. Обратной нет и не будет.

Она замолкает и снова идёт вперёд. Бросаю взгляд на лекаря, который прыгает кузнечиком рядом с Рудаей, пытаясь убедить её в чём-то. Отсюда с уверенностью не сказать сколько ему лет, Газманов тоже до сих пор в отменной физической форме. Но одно ясно: он пытается найти противоядие, пока другие смотрят на него, как на сумасшедшего. Непризнанный гений Готтарда.

Мы отходим дальше от замка, и теперь я могу рассмотреть его при свете дня. Тёмные окна зияют, как пустые глазницы, а стены из серого камня поднимаются ввысь, давя своей массивностью. Гнетущее впечатление.

Они сложены из грубого камня и кажутся частью самого ландшафта, сливаясь с серыми тучами, которые, кажется, вот-вот заплачут. Основной донжон, центральная башня, вздымается высоко в небо, его зубчатые стены теряются в пелене тумана.

Справа от замка расположились конюшни. Оттуда доносилось ржание лошадей. По всему периметру — какие-то постройки, среди которых и прачечная, из которой доносятся женские голоса.

Всё вокруг пропитано неизбежностью и безысходностью. Это место не может стать домом. Это крепость. Тюрьма.

Внезапный рёв добирается до слуха и пробуждает страх. Резко оборачиваюсь, испуганно глядя в сторону ворот, и вижу дракона, извергающего огонь.

Луфа чертит на себя круг, а я вижу, как мечется в пламени страж, которого приговорили к смерти.

— Боги забыли про это место, — холодно говорит Гейла. — Так что твои молитвы не помогут, девчонка.

И после её слов мы входим в прачечную.

Глава 22

Теперь криков стража не слышно, их заглушают другие, звучащие в прачечной. Откуда-то справа раздаётся пение, слева ругань, и вижу, как две прачки выясняют отношения, шлёпая друг друга мокрыми тряпками, пока остальные смеются. Но тут же смех смолкает, потому что в их сторону спешит какая-то женщина, намереваясь разобраться с работницами.

Пар клубится в воздухе, забирается в лёгкие, и от этого куда сложнее дышать, чем за стенами прачечной. День только начинается, но внутри уже жарко, словно в июльский полдень. Каменные стены впитывают и возвращают жар, пол скользкий от мыльной воды, а мои туфли то и дело норовят разъехаться, чтобы усадить на шпагат.