Сказания Междукняжья. Прозрей - Ри Тейра - Страница 5

По обе стороны от Праматери к специальным крюкам, вбитым в стены, на цепях были подвешены тонкие каменные пластины. На пластинах изображались сцены из главного Церковного Писания – Слова о Великой Безокой и Ее двенадцати сынах. В создании таких пластин никогда не применяли красок – рисунок выбивали на камне. В храмах победнее или деревенских часовнях камень заменяли деревом. Но суть была одна: изображение наносилось на поверхность так, чтобы любой незрячий мог «прочесть» его подушечками пальцев.

Берг опустился на колени и достал из-за пазухи сермяги черную атласную ленту. Завязал ею глаза, желая полностью погрузиться во тьму перед молитвой, хотя в храме и без того царил полумрак. Окна тут были стрельчатые, настолько узкие, что едва ли превышали в ширину две человеческие ладони, да еще и находились на большом расстоянии друг от друга. Скупые полосы света с трудом просачивались сквозь них и неизменно проигрывали сгустившимся в углах теням. Редкие свечи горели лишь в проходе между скамьями, чтобы прихожане могли спокойно пройти на свои места, да позади статуи Праматери, намеренно подсвечивая Ее так, что лицо всегда оставалось в тени. Богиня вечно пребывала во тьме, и верующие стремились, как могли, разделить это бремя с Нею, лишая себя света намеренно.

Берг коснулся средним и безымянным пальцами правой руки сначала левого плеча, потом солнечного сплетения, затем правого плеча. Поклонился, дотронувшись лбом до пола, выпрямился и, положив ладони на бедра, принялся молиться. Ему, как гонителю, надлежало знать наизусть множество молитв и обращаться к Праматери определенным образом, что он обычно и делал, но сегодня отчего-то не хотелось следовать правилам. Мысленно он посмеялся над собой: «Что это, Берг, наконец-то решил хоть немного посвоевольничать? Эдак и настоятелю перечить начнешь».

– Я в смятении, – пошептал уже вслух. – Великая Безокая, отчего же, это чувство вдруг поселилось в моей душе? Я никогда прежде не сомневался, веруя, что Ты приглядишь за мною и непременно направишь на путь истинный. Я верил, что мы близки к победе, что уже маячит на горизонте тот день, когда мы с уверенностью скажем: земли Междукняжья свободны от всяких чар, здесь больше нет места волшбе и сущностям из Нави. Но что же это? – Берг стиснул кулаки. – Мы не только не избавились от колдовства, но оказались бессильны перед новыми его порождениями. Отчего же так, Безокая? Где ошиблись мы? Али чем разозлили Тебя, что Ты послала нам новое испытание в наказание? – Берг умолк, прислушиваясь к ощущениям.

Сердце гулко стучало в груди, каменный пол неприятно холодил колени. Берг знал, что будь его глаза открыты, он бы увидел облачка пара, вылетающие изо рта с каждым его словом. В храмах Праматери никогда не бывало тепло, даже если снаружи, как сейчас, все тонуло в солнечных лучах и купалось в летнем тепле. Никогда прежде этот стылый воздух не мешал Бергу, но сегодня он напоминал о черном вихре и могильном холоде, которым от него тянуло.

– Я представлял смерть иначе, – продолжил он. – Думал, она будет ласковым падением в Твои объятия и избавлением от всех мирских тягот и боли. Но на той стороне я не ощутил ничего, кроме неистовой боли и лютого мороза, – снова замолчал ненадолго, а потом набрал в легкие побольше воздуха и произнес на одном дыхании: – Не оно спасло меня, как все считают. Оно хотело меня оставить, сдалось наконец. Оно решило, что куда правильнее нам обоим будет покинуть этот мир и более не терзать друг друга. Но потом появился некто… – Берг покачал головой, не зная, как правильно объяснить. – Я не видел, но он смог приказать ему. Представляешь? Я не разобрал слов, но каким-то образом точно понял, что некто извне вмешался, встряхнул его… как… немыслимо… – Берг резко сорвал ленту с глаз и скомкал в руке, потом поднял голову и посмотрел на пятно черноты, за которым скрывалось лицо Праматери. – Разве такая сила существует? И если мне не померещилось, то почему кто-то спас меня? – Гонитель вцепился себе в волосы и затряс головой. – Не хочу, нет. Не вынесу, если меня и правда спасала чья-то волшба. За что? – Он снова вскинул голову к лицу Праматери. – За что Ты так со мной? Я же никогда не нарушал своих клятв. Моя совесть пред Тобой чиста. Так за что? За что позволила этой мерзости коснуться меня? Чем я так прогневал Тебя?

На памяти Берга всех до последнего единцев собирали в Надмирном граде всего дважды. Первый, когда судили и казнили за связь с ведьмой Ратмира. Второй, когда пять лет назад прошлый вершитель, дед Берга, складывал с себя полномочия и передавал их своему преемнику и сыну Велимиру.

Но никогда единцев не свозили в монастырь со всех концов Междукняжья израненными и едва живыми. Никогда Вящий Совет не созывался так поспешно. Обычно, чтобы собраться в полном составе, у них уходило не менее месяца-полутора, однако теперь примчались в Надмирный град всего за три седмицы.

Витавшее в воздухе напряжение можно было резать ножом. Старейшины, казалось, разом одряхлели. Советные Владыки, прибывшие прямиком из княжьих теремов, выглядели так, словно со дня на день собрались отдать душу Праматери. Изможденные долгой дорогой, в которой почти не делали привалов, придавленные грузом ответственности перед князьями и народом, они вели себя дергано, рыкали друг на друга и окружающих без причины, все требовали каких-то отчетов о происходящем и терзали допросами и без того настрадавшихся единцев.

Чинцы́ сновали туда-сюда, аки муравьи-трудяжки. Старались не упустить ни одного важного слова, все записать и запротоколировать, систематизировать. Они безмолвными тенями волочились за членами Совета с утра до ночи, и уже были случаи обмороков и нервных припадков.

Служки и вовсе забыли о том, что такое сон, прислуживая капризным господам, ставшим от страха и бессилия еще более требовательными и несносными. На бедолаг то и дело обрушивался шквал отборной брани, тычки и пинки.

Благо в стенах Сторожного монастыря обстановка царила куда спокойнее. Членов Совета и их людей сюда не пускали. Настоятель четко дал понять, что волновать неокрепшие умы малушей и новков не позволит даже под страхом смерти. Мало ему было проблем с искалеченными единцами, не хватало еще, чтобы младшие ученики со страху бесноваться начали. Юнцы и без того встревожились, наслушавшись сплетен о черных вихрях от городских жителей. Потому им временно запретили покидать территорию Сторожного монастыря и даже общаться с родными. Надзирателям и просветникам было велено с них глаз и в ночи не спускать.

Раненых единцев предусмотрительно разместили в городской лечебнице, дабы не попадались на глаза малышне и не пугали своим видом. Те, кому досталось поменьше, и выздоравливали дома, как Берг.

***

Мирослава Никитична ворвалась в родовое имение Умрановых ураганом из пышных юбок и громких причитаний, после чего чуть было не задушила единственного сына в неожиданно крепких для столь изящного создания объятиях. Следом в гостиную усадьбы влетели два вихря по имени Рада и Злата. Сестры тискали Берга не так неистово, но едва зажившие ребра все равно неприятно заныли.

И Мирослава Никитична, и обе ее дочери – старшие сестры Берга – служили хранительницами в Житнице чар, где собирались, систематизировались и тщательно изучались любые сведения о магии, добытые гонителями. Там же разрабатывались методы противостояния колдовству, которые гонители потом применяли на практике.

Мирослава Никитична заведовала Житницей с тех пор, как ей минуло тридцать годков. После обучила своему ремеслу дочерей. И пока муж и сын рисковали жизнью в боях с ведьмами и нечистью, эта троица колесила по княжествам и соседним странам, собирая по крупицам любые знания о магии, даже самые незначительные. Именно Мирослава Никитична привезла в Междукняжье слово «магия», позаимствовав его у одного туманного островного королевства, которое посещала еще в молодости. До этого в речи употреблялись такие слова, как волшба, чары, ведовство, колдовство, ворожба.