Укалегон - Рагозин Дмитрий Георгиевич - Страница 36

59

Мои дела шли все хуже и хуже. Дом пожирал то немногое, что мне удавалось наскрести. Я послал несколько писем, но не получил ни одного ответа. О том, чтобы расплатиться с долгами, собранными в чужой кулак, нечего было и думать. Посредники, прежде откликавшиеся на самый туманный намек, ныне скромно опускали глаза и улепетывали при первой возможности, потрескивая крыльями. В поисках залежалого компромата мне приходилось самому, непосредственно, рыскать по обглоданным мышами конторам и жилищным кооперативам, но все мои поиски оканчивались ничем и никем. Я сидел возле беспрерывно звонившего телефона и не решался поднять трубку.

С тех пор как я зажил, можно сказать, на два дома, большую часть дня, переходящего в ночь по коридору бессонницы, я проводил между, бродя с рассеянной целью, плутая, так что, возвращаясь, не был уверен, в котором из двух домов Клара раскроет мне объятия. Поскольку оба дома почти ничем не отличались, это не имело значения. Улицы приняли меня со сдержанным участием, как принимают всякого, кто никуда не спешит. Я утешался тем, что не был бы собой, если бы мог вписаться.

Дом распадается на составные части, если войти в него не с той стороны. Лучше и не пытаться, поберечь нервы, не приближать агонии. Со стен сползают обои пестрыми лентами. Люстры смердят, кто бы мог подумать! Бог мышеловок отлынивает. В окно лезет зацелованное тело лета, кутая в кстати подвернувшийся тюль обслюненные груди. Пот стекает с обрюзгшего потолка, совокупившегося, наконец, после стольких веков разлуки, с щелястыми половицами, без удовольствия.

Снаружи дом казался таким же, каким был внутри. Это сбивало с толку, расстраивало. Никогда не возможно сказать определенно, хожу ли я взад-вперед по комнате или шагаю по улице. На моих глазах дерево предстает узором листьев на обоях. Шкаф напоминает флигель. Часто мне казалось, что это не мой дом. Разве может мой дом перепутать форму с содержанием? Всё, только не это! У меня своя шкала ценностей, и эстетика в ней занимает не последнее место.

Я ждал, что дом со временем раскроет мне душу, но он только еще сильнее замыкался в себе, молчал и даже порой, о ужас, не подавал призраков жизни. Даже жена, вообще говоря, свысока относящаяся к строениям и построениям, в такие дни казалась подавленной, растерянной в той степени, в какой она могла себе это позволить. Раз она даже вышла к завтраку, позабыв причесаться, я забеспокоился, но вспомнил, что сегодня всю ночь дом не отзывался на самые мои злые насмешки, и понял, в чем дело. Как я ни бился, любовь не могла одолеть пределов видимости. Там, где начиналась абстракция, число, теория, я терял силу желания, терял субъективные навыки, немел, паясничал. Мне не было удержу среди геометрических фигур. Другое дело — видимость. Здесь я себя чувствовал своим, желанным. Я был строг и принципиален. Ничто не могло отвлечь меня от намеченной цели.

60

Солнце рдело на востоке, потом на западе. Я только и успевал — спать. Жизнь слишком хорошо вызубрила свой окоем, чтобы куда-то манить, чем-то соблазнять. Прошедшее время. Я знал, знал, нет, ничего не знал, ничему не удивлялся. Улицу тошнило от машин, а я любовался этой разноцветной рвотой. Солнце городу противопоказано.

Гнуть свою линию, оборачиваться. Деревья сходились и расходились. Всадники мчались во весь опор во всех направлениях. На поляне вповалку спали какие-то голые люди вокруг потухшего костра. Мысленно я перенесся в город и шел по неправдоподобно старой улице. Я должен был купить раму для картины, но никак не мог найти мастерскую. Дети облепили ржавый остов. На окне шевельнулась штора. Понял, что я здесь уже был, и не один раз, а возможно, пребываю постоянно, не сходя с места. Это непрактичное чувство заставило меня вернуться в лес, к прышущим сквозь подлесок всадникам, заставило взглянуть на потухший костер и голые тела другими глазами. Как будто тайный луч продырявил ненастный сон. Послание долгожданное свыше, счастье притянуто за уши. Инструмент любви, капля. Красными нитями пронизанный воздух. Ружье выискивает легкую дичь. Кажется, все решено, ан нет, понарошку. Вмешиваются все кому не лень: пышные женщины с запятнанным прошлым, сеялки, веялки. Бледная луна на страже моего покоя. Вечен только сон.

Моя биография разошлась по рукам. Многие, того не ведая, живут моей жизнью, без зазрения совести пользуясь тем, что произошло со мной. Но я смирился. Ничего не поделаешь. Если преследовать всех по закону, некому будет служить тюремщиком и надзирателем. Меня не убудет — вот положительный итог моих размышлений. Всем хватит по чуть-чуть. Глядя на какого-нибудь озабоченного господина в плаще, приятно сознавать, что он идет по следам моих обольщений. Ему не терпится получить награду из моих рук. А эта дама в серебристом манто? Знала бы она, что ее подковерные мысли продуманы мной до последней ворсинки чувствительной роскоши, если б знала, ручаюсь, изменилась бы до неузнаваемости от счастья, от негаданно открывшихся перспектив. Я, маленький мальчик внутри большого детства, сужу и ряжу как заблагорассудится. А то, что моя псевдоисповедь, псевдовесть норовит сложиться, как веер, нисколько не отравляет мне радости разглашения тайны, которая мне не принадлежит, тайны смерти. Серых небес не обманешь снопом фейерверка. Проще стать каменным изваянием с листком, одолженным осеняющим деревом для прикрытия причинного места. Просто ночь. Стоны любителей тел за стеной, всегда за стеной. Лампа, отбрасывающая ни с чем не сообразную тень на эту самую стену. Книга портит глаза. Круг замкнулся, лиц уже не видно. Со всех сторон наступают сны, заранее расшифрованные и изложенные на общедоступном языке: фикции, фрикции, дефекации. Не успеешь вчитаться, уже утро грозит зубной щеткой и волглым обмылком. Жена, как водится, побоку, впереди — робость, страх, унижение, смятение — одним словом, строй, это повелительное существительное. И ты, часть, которая больше целого, скатываешься вниз по лестнице на выход, он же в ближайшем будущем — вход. Именно здесь, любезный, я поджидаю тебя, на пороге, чтобы всучить тебе свою жизнь в кредит, что в переводе значит — на основании взаимного доверия.

Мне все в новинку — стулья, на которых невозможно сидеть, столы, сбрасывающие посуду, шкафы, в которых ничего не найти. Кое-кого этот мир уже свел с ума. Когда-то это был мой мир, и он был безопасен, прочен, но потом он стал вовлекать в свои клети все больше людей, посторонних, любопытствующих, им пришлось ох как не сладко. Я знаю, о чем вы подумали. Вы подумали, что меня не существует, что я — только игра вашего воображения, аберрация памяти. Вы в меня не верите, как бы страстно вам этого ни хотелось. Вы ждете сочувствия, ждете объяснений.

Я живу в волшебном мире, который собирал по крупицам днем и ночью, там — лягушачью лапку, там — потрепанные стрекозиные крылья. Вход открыт, слова общеприняты. С той стороны толпятся призрачные зрители, накрашенные не по-детски. Лимоны, апельсины. Утренняя газета, смазанная солнцем, соседствует с чашкой горячего мокко. Женщина невиданной красы, загнанная в тень, вырисовывается во всем блеске своего стыда. Несколько цитат, как искры. Цвета: зеленый, синий, лиловый. Я завишу от своего будущего, и в этом вся соль. Завишу, завишу…

Люблю облака в знойный полдень, эти мглистые фигуры, неподвижные и оттого особенно внушительные и важные. Как быть с тем, что есть, когда его нет? Как быть с той, которую судьба оберегает от того, чтобы мы (размноженные под копирку) наложили на нее руки? Что будет после всего, когда смерть кончится? Что происходит? Я смотрел на сосны с задней мыслью. Далеко по наклонному шоссе ползла розовая букашка. Вот уже ночь, а день не кончается. Как и прежде, светит солнце. Не просто светит, а палит, печет, слепит. Клара губит виноград, читая сказки Вольтера и тихо похохатывая. Я ничего не читаю, не жую, не улетаю мечтой. Я пытаюсь сочинить музыку, при полном отсутствии слуха это на редкость увлекательное времяпрепровождение.