Укалегон - Рагозин Дмитрий Георгиевич - Страница 12

Мои представления о мире отрывочны, бессвязны, случайны. Но никогда не прельщало затворить мысль в неприступную схему, повесить замок, выставить охрану. Упрямо пестую несоразмерность миру, необязательность. Ничто не дается, всё даром. Желания просты, понятны, но неисполнимы. Пустота, с которой у меня непростые отношения, как кристалл. Лежу недвижно, закрыв глаза. Не видать ни дев, ни монстров. Но чувств, невидимых чувств, хоть отбавляй: восторг, страх, отвращение, тоска… Пробираюсь, как путник, раздвигая сухие ветки, увешанные бурыми ягодами. Сдуваю с лица паутину. И все равно ничего, ничего не вижу — ни дев, ни монстров, ничего. Но чувства! — их пруд пруди: жалость, разочарование, соблазн, грусть… Слеплен на скорую руку из подвернувшихся переживаний. Нет меня. Лежу неподвижно.

И, не меняя положения, вхожу в свой дом. Постепенно догадываясь, что это не мой дом, меня заманили. Широкая лестница, лифт с разбитым зеркалом и оплавленными кнопками, человек в темноте, что-то прикручивающий. Голос — как из репродуктора, «записанный»:

«Сам пришел…»

И бесполый смех:

«Теперь ты наш…»

«Наверно, я ошибся дверью…» — мой дрожащий голос пугает меня.

«Не ошибся».

Бесполезно, с этим человеком, что-то прикручивающим в темноте, бесполезно спорить, он не понимает элементарных вещей: время, пространство, материя… Я смотрю на него с жалостью, как смотрят на людей, занятых неблагодарным делом. Неужели между нами возможны только натянутые отношения?

«Лежи лежи, — говорит он, — только не подсматривай!»

Я всегда хотел, чтобы в доме было много картин: портретов, пейзажей, жанровых сцен, баталий. Без картины висящей на стене, мне грустно, тянет закрыть глаза, погрузиться в сон. Я нахожу это естественным. В мои лучшие дни мне достаточно было посмотреть сквозь пальцы на трубы завода, на ржавый панцирь автомобиля, на вывеску «вина-воды», чтобы не думать о пустоте, поглощающей изнутри. В юности я хотел посвятить себя живописи. Нет, у меня не было позыва стать художником или художественным критиком. Боже упаси! Посвятить себя живописи — отдать себя в распоряжение красок, мыслить жирными мазками, липнущими к холсту, густыми подтеками, жить по законам композиции. Посвятить себя живописи — значит стать врагом ваяния, из всех видов искусств самого непотребного, в буквальном смысле. Шагая по сумрачно синевшим залам с высокими узкими окнами, в которых догорала осень, посасывая кислый леденец, я отводил глаза от статуй, этих грубо отесанных привесков к любовно выточенным детородным деталям, не позволяя себе даже наступить на тень какой-нибудь разлапистой Венеры. И позже, на свидании с барышней, допускавшей только кружные пути, продвигаясь робкой ощупью, я вдруг мертвел, чувствуя супротив себя всего лишь подневольную форму, гладкий объем и еще не догадываясь, что спасение там, где природа протерта до дыр… Насколько проще иметь дело не с голой глыбой, а с плоским холстом — зрячая рука не устанет ласкать плетенье волокон.

18

Шел по улице. Люди, машины, витрины. Вдруг стало страшно. Я решил немедленно вернуться. Клара стояла посреди комнаты. Стол отодвинут, шторы задернуты. Света хватает лишь на то, чтобы подчеркнуть смертную бледность ее лица. Точно с нее слупили комедийную маску. Руки в изломе, как у этрусской циркачки, жонглирующей змеями. Расстегнуто на груди платье. Первая мысль: заговорщики осуществили выношенный замысел: она стала бестелесной фурией, того хуже — закавыченной фразой… Я не мог приблизиться…

«Кровь!» — сказала Клара, целя пальцем в простенок за шкафом.

Подойдя к тому месту, на которое она указывала, я увидел большой нож, вошедший по рукоять в стену. Хотел, не раздумывая, вынуть кухонное орудие смерти, но из-за спины вскрикнуло:

«Не трогай!..»

Отдернул руку. Присмотрелся повнимательнее: никаких следов страдания на обоях. Но что если и вправду, вытащив нож, — пушу кровь?

Оглянулся. Клара продолжала стоять с вытянутой рукой.

Вышел, прикрыв за собой дверь. Присел на стул в коридоре. Вспомнил, как хорошо было на улице. Резкое солнце и ветер, люди, разговаривающие на ходу, зеленые с примесью пыли деревья, гудки машин, афиши… Мне почудилось, что из-за двери донесся протяжный стон, но я осилил соблазн броситься назад в комнату. В руках у меня оказалась старая дамская шляпа. Я машинально поглаживал цветок из тафты. Шляпа пахла мышами, кошкой и слегка духами. Я прошел в темный конец коридора, где корячилась вешалка, предназначенная для гостей. Вешая шляпу, я наткнулся на что-то шелестящее. У нас гости?

«Гость!»

Я обернулся. Но если кто-то и был у меня за спиной, я не смог его разглядеть в темноте. Вернувшись не вовремя, чувствуешь себя посторонним в собственном доме. Я нашарил выключатель. В коридоре не было никого, я не в счет. На вешалке висел мой собственный старый плащ, я сразу» узнал его по отсутствию нижней пуговицы, отчего в былые ветреные времена приходилось рукой придерживать отлетающую полу. Должно быть, Клара нашла его где-то в архиве тряпья и так же, как я давеча обошелся с «выжившей из ума» шляпой, повесила мой плащ на вешалку для гостей. Не гася света, как будто свет придавал мне сил, хотя обычно я живее в темноте и чем она кромешнее, тем я неукротимее, прошел назад по коридору и распахнул дверь в комнату. Клара все так же стояла с вытянутой рукой, глядя в простенок. Заслышав шаги, она медленно повернула голову в мою сторону и сказала, не скрывая разочарования: «А, это ты!» Платье было наглухо застегнуто.

«Зачем ты вернулся?»

Я не стал говорить, что мне стало страшно, когда я шел по улице, я вообще не стал ничего говорить. Приблизился к ней и провел рукой по ее длинным огненно-красным волосам.

«Это парик», — сказала она.

Поздно, уже поздно. Я не успею. Я опоздал. Время не на моей стороне. Все, что меня услаждало, ушло в трубу, все, что я боготворил, разделено и роздано. Я уже почти перестал быть собой. Моя душа — как проходной двор. Я изменился. Сил еще хватит на то, чтобы написать письмо, но уже недостает на то, чтобы его отправить. Ящики стола завалены неотправленными письмами. В то время когда каждое дело стало для меня неотложным, я целыми днями хожу по комнатам и ничего не делаю. Жизнь, как и было обещано, все расставила по своим местам. Столы и стулья, ножи и вилки, окна и двери. Никуда не деться от неподвижных истин. Даже стоя на краю пропасти, думаешь о проданных за бесценок вещах. Тень тянется к свету, слово издыхает. Мне уже не на что смотреть, нечем изъясняться. Я кончился. Я — это вы в единственном числе. Мне уже не грозит смешение, стою на месте. Я приобрел дом. И куда бы ни шел, возвращаюсь. В наше время, когда не принято отличать копию от подлинника, я готов подписаться под любым своим изображением, даже самым нелицеприятным.

19

Как всякий любящий муж, которому не все равно, где и как, я склонен льстить себя подозрением, что моя жена — ведьма. По утрам она приятно попахивает болотом, паленым сеном, жженым сахаром. Если хорошенько ее рассмотреть, пока она нежится, разметавшись, можно найти у нее на пятках золотую пыльцу ночного цветка, царапины на лодыжках, припухшие полосы на ягодицах, паутину в паху, репей в волосах, укусы вкруг сосков. Но если спросить ее напрямую, она охотнее повинится в грехе мессалинизма, чем признается, что пресмыкалась в свите нечистой силы. Я и не спрашивал. Предчувствуя по ее нервным, сбивчивым речам ночной улет, пытался побороть сон и застать ее за постыдным занятием перевоплощения в пернатую тварь, но всякий раз именно в эти ночи сон одолевал, мне казалось, что я не сплю, в то время, когда глаза мои уже были заперты наглухо. Однажды, проснувшись среди ночи, я обнаружил, что постель рядом со мной холодна, пуста. Сразу почувствовал неладное. Подождал некоторое время, но все было тихо. Я встал и пошел по дому — искать. Вышел в сад, светила луна. Мысль, что в эту минуту Клара находится по ту сторону видимого мира, казалась столь жуткой, что я не принял ее в расчет. Вернулся в дом. Выдали жена нарушительницей границ, приспешницей скверны, или я выдавал желаемое за действительность? Не удивлюсь, если дом когда-нибудь рассыплется, как карточный домик, я разочаруюсь, если он устоит.