Гиблый уезд - Чернявский Владимир - Страница 4

По поверхности воды плюхнула плавником рыба. Широкие круги пошли к берегу. Флавий снял с пояса несессер, вынул лупу на костяной ручке и стальной пинцет. Казаки почтительно расступились. Флавий опустился на колени и внимательно рассмотрел пожухлую осоку. На листьях, в недоступных дождю местах, лежала едва заметная белая слизь, а к веткам изломанного куста прилипло нечто, похожее на тесто. Флавий оторвал пинцетом кусок, положил на раскрытый платок и озадаченно замер, размышляя над увиденным.

– Конюшни местные проверяли? – спросил он скорее для проформы.

– Лошади тут ни при чем, пан, – Заяц закусил в уголке рта соломинку. – Уж поверьте.

– Ы-ы! – поддержал его Волк.

Флавий сложил инструменты и пошел вдоль смятой травы. След тянулся между ставками и терялся в подлеске. Вряд ли конь мог так кувыркаться, даже целый табун. Да и нечего лошадям в лесу делать.

– Кого еще пришибло? – обернулся Флавий к наемникам.

– Пастуха с ночного и здешнего попа. – Медведь снял шапку и перекрестился. – Возвращался с вечерни.

Флавий кивнул, вспомнив три могилы на кладбище.

– О какой бабке вы балакали?

Заяц кромкой леса вывел их к хате на краю села. Убогая мазанка и перекошенный дровяник. Со стороны леса по земле тянулся широкий след, обильно смазанный уже знакомой белесой слизью. Флавий провел ладонью по прутьям поваленного плетня и растер пальцами липкую взвесь. По всем признакам – раскисшая мука, почти тесто, но пробовать на вкус не решился.

Флавий приблизился к пролому в стене и замер. Пол, стены и даже потолок горницы покрывала мучная пыль. По ней тянулось что-то вроде орнамента. Кто-то писал по муке палкой или пальцем. Флавий разглядел длинный ряд пентаграмм, вписанных в квадраты и треугольники, круги и ромбы.

– Здесь она ворожила. – Медведь подошел и встал рядом. – Видать, хотела, чтоб колоб сам зверятиной в лесу кормился, а она бы им потом лакомилась. – Он наклонился и взял щепоть муки. – Балакают, в таких делах важна чистота. Попадись какая щепа или мусор, и не угадаешь, что за норов у колоба накатается. По всему, он хозяйку первой и сожрал.

– Вы, служилые, недалеко ушли от сельчан. – Флавий заметил среди символов то ли Глаз Гора, то ли Всевидящее Око. – Всему можно найти простое объяснение.

На самом деле никаких «простых объяснений» в голову Флавию не приходило, разве что наемники решили выставить на посмешище казенного следователя и привлекли к этому цыган или еще каких-нибудь бродячих артистов. Нанял их городничий или из управы кто. Может, тот же хохмач частный пристав Гузь со своими собутыльниками. Трупов убиенных крестьян Флавий не видел, могилы можно подстроить, траву – помять, веток наломать, муку рассыпать. Вот потом смеху будет, и стыда не оберешься! Глядишь – до столицы слух дойдет.

Хотя местных понять можно. Из всех развлечений – шинок да цыгане. Флавий по первой и сам чуть не затосковал. Для научных изысканий в Кобеляках нашлось всего два примечательных места – старая казачья крепость и бездонный омут в русле Ворсклы. Некогда служившую защитой от татарских набегов крепость закрыли еще полвека назад. На ее месте развели сады, но земляные валы и часть фортификаций остались. Есть на что посмотреть. В управе до сих пор хранились брошенные в «фортеции» чугунные и медные пушки. Что до омута, Флавий к нему еще не доехал. Да и что там смотреть? Как рассказывали – дыра на дне реки. Сколько рыбаки ни пытались нащупать дно, все без толку – веревки не хватило. Оттого и ходили слухи, мол, омут спускается до самого ада, до «нави» – по местным преданиям. Крестьянам бесполезно объяснять науку о карстовых пустотах и движении земной коры…

– Колоб после заката явится, – прервал Лис размышления Флавия. – Прошлой ночью все сидели по хатам, так что колоб оголодал. Пожрал всех собак в округе, но этого ему мало. Прикатится сперва сюда, где бабка ворожила. Тут мы его и встретим. Дело нехитрое.

– Ы-ы! – послышалось мычание Волка.

– Лады! – Флавий решил подыграть наемникам. Будет шанс поймать за руку.

Для порядка он погнал казаков на места гибели пастуха и священника. Везде одна и та же картина – смятая трава, смазанная раскисшим тестом, широкой полосой уходит в лесные заросли. В самом лесу – поломанные кусты вплоть до топи, а там следов уже не сыскать. «Обставлено идеально, – отметил про себя Флавий, – посмотрим, что пакостники придумают дальше».

Время до вечера компания провела в доме старосты. Наемники играли в карты, Флавий дремал на лавке, постелив под спину коровью шкуру. Несмотря на усталость, сон не шел. Как только Флавий начинал засыпать, мерещилось, что на стенах горницы вспыхивают пентаграммы, а над головой пылает птичий глаз египетского Гора. Глаз разрастался во весь потолок, Флавий в панике вздрагивал и просыпался, а потом долго не мог прийти в себя, соображая, где сон, а где явь.

Покуда Флавий учился в Германии, к нему вернулись детские ночные кошмары. После скудного ужина он в изнеможении падал на жесткий тюфяк съемной комнаты, смыкал веки и погружался в ожившую черноту. Тяжелый враждебный взгляд давил и буравил из самого темного мрака. Сковывал невидимыми нитями, не давал сдвинуться с места. Флавий просыпался на скомканной простыне и жадно глотал пересохшим ртом воду. Так продолжалось все время разлуки с родными местами, но стоило вернуться в Петербург, как в первую же ночь Флавию приснилась мать – такая же высокая и хрупкая, какой он помнил ее со дня расставания. Она умерла через полгода после исчезновения отца. Как говаривали дворовые люди, от тоски по мужу и сыну. Дед же по пьяни злословил, что она убежала к себе на Белое море. В том сне мать улыбалась, и Флавий почувствовал облегчение, будто прошедшие годы жил под неимоверным гнетом, а теперь, наконец, освободился.

С тех пор ночами он спал спокойно. Но здесь, в Озерцах, тяжесть вернулась, словно воздух стал плотнее – не вдохнуть полной грудью. Флавий поднялся с лавки и, пошатываясь, вышел в клеть. Чтобы взбодриться, окунул лицо в кадку с холодной водой и стоял так, пока легкие не завопили о пощаде. Похлопал себя по щекам. Ночь бы эту промучиться, вывести шутников на чистую воду и можно обратно в город ехать. Там уже он поставит вопрос ребром. Не развлекаться его в Кобеляки послали. Зря, что ли, граф Оленев обивал пороги? «Да и Анне нечего будет рассказать», – мелькнула шальная мысль, и Флавий тут же устыдился ее. Была бы от него польза, а слава уж найдет.

Он сунул руку за пазуху и осторожно вытащил поблескивающий серебром змеевик. Крепко сжал в ладони. Прикосновение к медальону всегда успокаивало: как-никак единственная вещь, оставшаяся от родителей. Их столичный дом дед продал, избавился от всех вещей до мелочи, будто вместе с ними хотел вычистить саму память о сыне и невестке. Флавий провел пальцами по чеканной фигурке Феодора Стратилата, вздохнул и засунул кругляш обратно.

Солнце скатилось за крыши хат, за окнами стемнело. Казаки молча сгрудились вокруг стола, освещенного двумя сальниками, и шомполами заряжали пистоли. Староста стоял в красном углу перед иконами и беззвучно молился, то и дело кланяясь и осеняя себя крестными знамениями. Флавий усмехнулся тому, как наемники изображали озабоченность и серьезность. Небось во дворе их уже и Гузь с подельниками поджидает. Начнут гоготать, издеваться, мол, развели столичного пана. Затеют попойку на всю ночь, опять же попрекая его за боязнь горилки и браги.

Флавий подсел к столу и для проформы проверил свой пистоль, снаряженный еще в Кобеляках. Может, в разгар веселья управские начнут состязаться в меткости, и тут он с обидчиками и поквитается. В обращении с пистолем Флавию в Кобеляках равных нет. Не зря дед Матвей самолично муштровал его в стрельбе и в сабельном искусстве, да и в Кадетском корпусе спуску не давали.

– Выдвигаемся? – Флавий заткнул оружие за пояс и посмотрел на казаков.

– Пора, – кивнул Медведь.

Наемники встали и потянулись к дверям.

Вопреки ожиданиям, двор оказался безлюдным. Заметно похолодало. На потемневшем небе свечами на ветру мигали первые звезды. Флавий огляделся, выискивая, не спрятался ли кто-нибудь за тыном. Казаки тем временем взяли прислоненные к дровянику дубовые пики в сажень длиной и факелы на свином жире.