"Фантастика 2026-81". Компиляция. Книги 1-36 (СИ) - Шаравин Максим - Страница 1044

Хель неспешно сошла с возвышения, и каждый шаг ее отдавался мрачным гулом в безмолвии чертогов:

— Ты страшишься, Всеотец. Страшишься того, что сам сотворил. Когда налагал проклятье на Крида, размышлял ли о последствиях? Или, по обыкновению своему, действовал, влекомый мгновенным гневом?

— Он заслужил сие проклятье! — воспламенился Один. — Едва не ввергнул девять миров в пучину разрушения!

— И что с того? — холодно вопросила Хель. — Разве не готовишься ты сам к Рагнарёку? Разве не собираешь павших воинов для последней сечи? В чем различие меж твоим замыслом и его дерзновением?

Один умолк, обдумывая ее речи. Наконец тихо произнес:

— Рагнарёк — судьба неотвратимая. Неизбежность, предначертанная норнами. Крид же действует по произволу собственному, попирая предписанное.

— Ах, вот в чем суть! — протянула Хель. — Тебя тревожит не разрушение само по себе. Тебя тревожит, что некто дерзает действовать помимо твоих замыслов.

Богиня подошла к одному из окон чертогов, откуда открывался мрачный простор Хельхейма — бескрайние равнины, где блуждали души тех, кто сгинул не в ратном деле.

— Знаешь ли, что я зрю, взирая на него? — продолжила она, не оборачиваясь. — Свободу. Истинную свободу от всех ваших божественных игрищ и предначертаний. Он не служит ни тебе, ни Зевсу-громовержцу, ни самой судьбе. Он просто живет и ищет то, в чем нуждается.

— Сия свобода может стоить жизней тысячам невинных, — мрачно заметил Один.

— А твоя мудрость уже стоила жизней миллионам, — парировала Хель. — Сколько войн распалено по воле твоей? Сколько героев полегло в твоих кознях? По крайней мере, Крид честен в намерениях своих.

Один стиснул древко Гунгнира:

— Ты играешь с огнем, дщерь Локи. Подобно отцу своему.

— Быть может, — согласилась Хель, поворачиваясь к нему. — Но разве не огонь принес людям свет? Разве не из хаоса родился порядок? Ты столь долго властвуешь, Всеотец, что позабыл: порой ветхое должно сгореть дотла, дабы дать место новому.

— И ты готова ради сего рискнуть всем мирозданием?

— А ты готов ради сохранения прежнего обречь его на медленное увядание? — В голосе Хель зазвучали нотки досады. — Воззри окрест, Один. Боги вырождаются, смертные забывают древних покровителей, чары слабеют. Мир не недвижим — он либо процветает, либо гниет.

Всеотец долго пребывал в молчании, размышляя над ее словами. В глубине души он понимал: Хель права. Мир воистину менялся, и не к лучшему. Но признать сие означало признать, что многовековое правление его было заблуждением.

— Чего ты хочешь от Крида? — наконец вопросил он.

— Ничего особенного, — отвечала богиня, возвращаясь к трону. — Просто желаю узреть, на что он способен. Быть может, он воистину отыщет способ обрести смерть. Быть может, в ходе исканий преобразит мир. А быть может, лишь позабавит меня попытками своими. В любом случае, сие будет занимательнее, нежели созерцание бесконечного повторения одних и тех же деяний.

— А коли причинит он непоправимый ущерб?

Хель пожала плечами:

— Тогда ты можешь молвить: «Я предупреждал». Но доселе он не совершил ничего, что оправдывало бы твое вмешательство.

Один еще некоторое время стоял безмолвно, затем повернулся и направился к выходу. У самого порога остановился:

— Помни, Хель: коли игра твоя выйдет из-под власти, ответственность ляжет на тебя.

— Я ведаю сие, — спокойно отвечала богиня. — Как ведаю и то, что ты будешь следить за каждым шагом его через своих пернатых лазутчиков.

Когда Один удалился, Хель вновь погрузилась в размышления. Она воистину не ведала, чем завершится история Крида. Но сие и было наиболее пленительным. Веками она властвовала над мертвыми, принимала души, вершила посмертные судьбы. Все было предсказуемо, размеренно, томительно.

Крид же нес в себе подлинную неопределенность. Он мог стать величайшим героем или чудовищным злодеем. Мог отыскать способ обрести смерть или, напротив, стяжать еще большую силу. Мог спасти мир или ввергнуть его в пучину разрушения.

«А быть может, — размыслила Хель, — он станет тем, кто сочетает все сии противоположности. Героем и злодеем, спасителем и разрушителем воедино».

Богиня смерти улыбнулась своей страшной полуулыбкой и приготовилась взирать на грядущие события. Что бы ни случилось далее, скучно точно не будет.

**ИНТЕРЛЮДИЯ: АМБИЦИИ ЦЕЗАРЯ**

Гай Юлий Цезарь стоял на балконе своей виллы на Палатинском холме, взирая на раскинувшийся внизу Рим. Вечерние тени ложились на мраморные колонны храмов и позолоченные крыши патрицианских домов. Величайший город мира простирался до самого горизонта, но даже эта грандиозная панорама не могла успокоить тревогу, гложущую душу диктатора.

В руках он сжимал свиток — очередной отчет от одного из его тайных агентов. Агента, который следил за работой некоего греческого алхимика по имени Марк. Цезарь медленно развернул пергамент и перечитал донесение. Слова были осторожными, завуалированными — как и полагалось в таких деликатных вопросах, но смысл был ясен: эксперименты продвигались куда успешнее, чем у всех прочих соискателей философского камня.

— Диктатор? — тихо позвал голос за спиной.

Цезарь не оборачивался. По поступи он уже знал, кто вошел в покои.

— Что скажешь, Луций? — обратился он к своему доверенному вольноотпущеннику Луцию Корнелию Бальбу.

— Прибыли новые сведения из Неаполя, — доложил Бальб, приближаясь. — Алхимик Деметрий заявляет, что близок к разгадке. Просит дополнительное финансирование.

— Деметрий? — Цезарь усмехнулся. — Тот же Деметрий, что полгода назад уверял, будто философский камень у него в руках? И что стало с его «великим открытием»?

— Взорвал половину своей мастерской, диктатор. Едва сам остался жив.

— Вот именно, — Цезарь наконец повернулся к Бальбу. — Сколько уже таких горе-мудрецов мы финансируем? Двадцать? Тридцать?

— Тридцать семь, если считать всех по империи, — точно ответил вольноотпущенник. — Но большинство из них…

— Большинство — шарлатаны, — закончил Цезарь. — Я это понимаю, Луций. Но что, если среди них найдется тот единственный, кто действительно постигнет тайну? Что, если кто-то из них откроет секрет вечной жизни?

Бальб осторожно взглянул на своего господина. За годы службы он научился читать настроения диктатора, и сейчас в его глазах видел то же беспокойство, что появилось после мартовских ид. После предсказания гаруспика. После того сна с бородатым стариком в синем плаще, о котором Цезарь упоминал лишь однажды.

— Диктатор, — осторожно начал Бальб, — позвольте спросить… неужели вы действительно верите в возможность обретения бессмертия?

Цезарь долго молчал, вглядываясь в темнеющее небо над Римом. Где-то там, среди звезд, обитали боги. Те самые боги, что даровали ему победы, но при этом посылали зловещие предзнаменования.

— Знаешь, Луций, что сказал мне гаруспик после жертвоприношения в прошлом месяце? — наконец произнес диктатор. — Что моя жизнь висит на волоске. Что враги точат кинжалы. Что смерть ходит по моим следам.

— Гаруспики часто ошибаются, диктатор…

— Нет, — резко перебил Цезарь. — Не ошибаются. Я чувствую это сам. В сенате все больше недовольных. Патриции шепчутся по углам. Даже Марк Антоний иногда смотрит на меня странно. Я создал величайшую империю в истории, но что толку, если завтра меня убьют заговорщики?

Диктатор подошел к мраморному столу, где лежали карты завоеванных земель. Галлия, Германия, Британия — все эти территории носили теперь имя Рима. Но даже империя, простирающаяся от Атлантики до Евфрата, не могла даровать ему то, что он жаждал больше всего.

— Я покорил мир, Луций, — тихо сказал Цезарь. — Но не могу покорить время. Мне пятьдесят шесть лет. Каждое утро в зеркале я вижу новые морщины, каждый день чувствую, как силы покидают меня. А впереди — только могила.

— Диктатор, вы еще полны сил…

— Сил? — горько усмехнулся Цезарь. — Да, пока еще полон. Но что будет через десять лет? Через двадцать? Я стану дряхлым стариком, неспособным удержать власть. И тогда все мои свершения обратятся в прах.