Искра Свободы 1 (СИ) - Нова Александр - Страница 41

— Судебный поединок Эллади Фир против Симона Гизора. Да рассудит вас Владыка! Начали!

Толпа взревела: смесь улюлюканья и азартных криков. Симон не стал ждать, он рванул вперёд, как бык на красное, и занёс меч для мощного рубящего удара сверху вниз. Классика строевого боя: сила и напор, чтобы сломать строй противника щитом или клинком. Но такой удар совершенно не подходит для дуэли. Потому что я не в строю, у меня есть место для манёвра. Делаю полшага назад, и вся мощь атаки проваливается в никуда.

Я стоял в средней стойке, обе руки на рукояти, ноги на ширине плеч. Полуторник тяжёлый, но в моих руках он слушался хорошо. Как инструмент, которому достаточно не «силы», а правильной команды.

Следующий удар Симон уже наносит по моему оружию: попытался связать меня боем. Небольшой поворот клинка вокруг центра тяжести, и прямой удар Симона превращается в скользящий. Грохот стали о сталь эхом отдаётся в шлеме, вибрация идёт по рукам, но клинок врага уходит в сторону, и я сразу же делаю подшаг вперёд и укол. Симон реагирует и разрывает дистанцию. Толпа воет громче.

Мы кружим. Луна светит ярко, тени от мечей пляшут на земле. Симон давит. Третий удар, четвёртый, серия рубящих, словно орудует дровосек. С одним и тем же намерением: расколоть, продавить, сломать.

Я чётко вижу широкие, неэкономные движения и закипающую злость. Каждый раз отвожу удар или уклоняюсь, держа меч двумя руками. Не трачу силы на мощные ответы. Жду, читаю движения и тактику. Симон дышит всё тяжелее: непрерывные атаки тяжёлым оружием всегда берут свою плату.

— Хватит бегать! Дерись как мужчина! — орёт Симон. Но в этом крике больше усталости, чем презрения.

Толпа ему вторит: «Добей пса!», «Руби его!». Жан снуёт с мешком, ставки продолжают расти. Ирвин стоит спокойно, скрестив руки: его 10 лоренов на меня были вызовом всему лагерю и барону лично.

Я молчу, экономя дыхание. И расслабленно улыбаюсь, что бесит Симона лучше всяких слов. Он начинает повторяться: опять вертикальный рубящий. Принимаю его на блок. За ним укол в центр корпуса — делаю полшага назад. Симон замахивается для диагонального удара сверху. Всё по одному и тому же рисунку, как по учебнику для строя. Никакой фантазии или тактической мысли.

Я резко опускаю левую руку с рукояти. Меч остаётся в правой, как шпага в рапирном фехтовании. Длинный выпад вперёд, тело вытянуто, вес на передней ноге. Острие моего полуторника вонзается точно, чуть выше колена Симона, туда, где кольчуга не прикрывает подколенный сгиб. Не глубоко, но достаточно: сталь проходит мышцу, брызжет кровь.

Симон рычит от боли, нога подкашивается, но ярость берёт верх. Он не отступает. Наоборот, завершает удар сверху, с ревом вкладывая весь свой вес.

Я не успеваю вернуть левую руку на рукоять и продолжаю фехтовать полуторником, как шпагой. Вскидываю меч вверх, принимая удар Симона на основную защиту головы. Но удар слишком силён, а удерживать полуторник одной рукой — плохая идея. Особенно когда по тебе бьют не техникой, а массой, умноженной на ярость.

Сталь пробивает мой блок; клинок Симона ударяет прямо в шлем: звон в ушах, мир качнулся, искры из глаз. Шлем спасает, удар соскакивает вниз, прорезает стёганку на груди и оставляет жгучую полосу. Рана поверхностная, но тёплая кровь течёт по коже.

Боль вспыхивает, адреналин её заглушает. Мы оба, я и Симон, отскиваем назад, уходя в защитную стойку. У меня средняя: меч держу двумя руками наготове. У Симона: хромая нога, клинок поднят, глаза горят злобой. Кровь капает с бедра на землю, моя же впитывается в стёганку.

Толпа замирает на миг, потом взрывается криками, теперь уже смешанными. Никто не ожидал, что «пёс из искупления» продержится так долго. А мы стоим, дышим тяжело, глядим друг на друга через сталь. Но исход поединка уже предрешён.

Как бы парадоксально ни звучало, но фехтуют ногами. Удержание дистанции, длинные выпады, перемещение — всё это делается ногами. Симон нормально двигаться не может и прекрасно понимает, что обречён. А ещё он понимает, что я опытный противник и просто так его не отпущу.

Симон бросает меч и падает на колени.

— Я признаю своё поражение. И прошу пощадить меня.

Я сделал шаг вперёд и упёр острие клинка Симону в незащищённую часть шеи.

— Принеси извинения моему человеку и мне. Заплати отступные. И тогда я тебя пощажу. А если нет — Владыка рассудит нас прямо сейчас.

Лицо солдата исказилось злобой: не такого окончания вечера он ожидал. Но жить хотел сильнее. И это желание быстро съело гордость.

— Я прошу прощения перед Селеной и Эллади за нанесённое оскорбление. А отступные… У меня ничего нет.

— Шлем и наручи отдавай.

— Хорошо.

Конечно, хотелось забрать кольчугу, но на ней — баронское клеймо, и она Симону не принадлежала. У Симона был только «нормандский» шлем и добротные наручи из толстой кожи с широкими полосками металла.

Поверженный враг стоял передо мной на коленях и снимал своё снаряжение. Подходящий момент сделать заявление. Пока толпа не успела придумать свою правду.

— Владыка явно указал, на чьей стороне истина. Господин сержант Ирвин и господин лейтенант Бертран тому свидетели. У кого есть ещё претензии ко мне или моим людям?

Это был рискованный, но необходимый вопрос. Если сейчас выйдет вперёд лейтенант и навяжет мне ещё один поединок, то мне не выиграть.

Но толпа ответила тишиной, тяжёлой, как после удара молота по наковальне. Баронские переглядывались, кто-то сплюнул в сторону, кто-то отвернулся. Их герой на коленях, ставки проиграны, а «пёс из искупления» стоит с мечом у его горла. Никто не ожидал такого: ни быстрого укола, ни сдачи. Потом послышался ропот: «Владыка рассудил…», «Пёс чертовски ловок…», но в голосах было больше злобы, чем восхищения. Жан начал раздавать выигрыши редким солдатам барона, которые ставили на меня. Проигравшие смотрели на счастливчиков со злобой, и те уже были не рады своей победе.

Его милость, стоявший в тени на краю круга, повернулся и ушёл молча, с каменным лицом, но я видел, что кулаки барон крепко сжал.

Ирвин подошёл ближе, улыбка его была шире обычного: редкая, искренняя. Он хлопнул меня по плечу и громко, для всех, подтвердил мои слова:

— Владыка указал правду. Поединок прошёл честно, отступные уплачены. Всё по закону.

Бертран, секундант Симона, стоял красный, как рак. Его душила злоба, но Суд Владыки не оспоришь. Лейтенант буркнул что-то про «удачу», помог Симону встать и увёл хромого прочь под косые взгляды своих же. Толпа начала расходиться: кто с выигрышем, кто с проигрышем. Но все запомнили, что лезть к моим людям обходится дорого.

Я протёр оба дуэльных меча от крови, после чего передал их Реми.

— Хороший бой, Эллади. Я, кстати, ставил на тебя, — радостно сказал Жан. — Вот твой выигрыш. Один к трём, между прочим. Минус моя комиссия, получается 43 лорена.

Отдав мне увесистый мешочек, контрабандист повернулся к Ирвину.

— Я же говорил вам, господин сержант, что слухи про его благородное происхождение не врут? Вон как клинком владеет. Да и в дуэлях понимает отлично! Да, вот ваш выигрыш, без комиссии, 30 лоренов.

— А откуда столько денег? — удивился я.

— Так почти все против тебя ставили. А ещё ставка его милости… Вот оно и вышло так хорошо, — с довольной улыбкой объяснил Жан. Словно рассказывал о выгодной сделке, а не о том, как барон только что проиграл публично.

— Ты, Эллади, мутный. Но сегодня хорошую службу мне сослужил, — сказал Ирвин, и это прозвучало практически как благодарность.

— Вам спасибо, господин сержант. Если бы не ваши клинки, то не уверен, что против системного навыка смог бы победить.

Ирвин лишь неопределённо махнул рукой и, подойдя ближе, тихо, чтобы слышал только я, добавил:

— По правилам я должен надеть на тебя обратно браслет. Но я не хочу портить своё хорошее настроение видом твоей постной рожи. Поэтому, раз ты человек чести, дай слово, что завтра с утра явишься ко мне сам и наденешь браслет.