Этногенез 2. Компиляция (СИ) - Кондратьева Елена - Страница 726

— Это талисман, — сказал Гумилев. — Амулет.

Но, когда Коленька потянулся к скорпиону, чтобы взять и рассмотреть, Гумилев быстро убрал его в карман, пояснив:

— Это нельзя трогать.

Почему-то он понимал, что Коленьке в самом деле не нужно касаться этой странной вещицы. Негусу Менелику, Тафари — можно, но не Коленьке. Потому что Гумилев до сих пор не решил, добро или зло приносит скорпион. По крайней мере сейчас он немного помог, однако тварь не испугалась до конца и уж точно прикончила бы их, если бы не Коленька…

Спаситель, впрочем, не обиделся.

— Будем еще искать Гомтесу? — деловито спросил он.

— Бесполезно, — покачал головой Гумилев. — Не думаю, что без руки он остался жив, к тому же лишний труп означает лишний испуг и лишние пересуды. А так, нет трупа — нет проблемы. Идем поскорее обратно, а то они еще решат, что мы мертвы, и в самом деле разбегутся.

Найдя свой револьвер, он уснастил пустой барабан патронами на случай возвращения их отвратительного знакомца, и они торопливо вернулись к лагерю. Ашкеры встретили их молчаливо и настороженно, только Феликс безмятежно дремал, протянув ноги к костру. Гумилев в очередной раз подивился плодам воспитания в католической миссии.

— Там был леопард. Он утащил дурака Гомтесу, хотел напасть на нас. Мы отстреливались, ранили леопарда, и он убежал в пустыню, — коротко объяснил ситуацию Гумилев. — Садитесь вокруг костра и смотрите по сторонам, уже почти утро, и я думаю, что леопард не вернется. Но ружья на всякий случай держите наготове.

Так они и просидели в тишине, пока не сделалось светло.

Перекусив чем бог послал, двинулись в путь. Ашкеры вели себя непривычно тихо, таращились по сторонам, словно ожидая нападения. Гумилев и сам периодически вглядывался в пустыню, с тревогой искал взглядом уродливую фигуру, ковыляющую параллельно с их караваном. Но демона, или кто он там был на самом деле, Гумилев не видел. Коленька дремал, качаясь в такт с движением мула, но винтовку держал на коленях.

После полудня путешественники сделали привал, и получился он безрадостным — цистерна с водой, на которую они рассчитывали, оказалась пустой, а родник пересох. Неподалеку на песке лежали три дохлых раздувшихся мула, уже изрядно истерзанные падальщиками. Парочка гиен и сейчас вертелась поодаль, злобно посматривая на людей, мешающих трапезе.

— Кто-то прошел тут днем или двумя раньше, — сказал Гумилев, показывая на дохлятину. — Интересно, они двинулись дальше пешком, или эти павшие мулы не были последними?

— Может быть, не стоит здесь задерживаться? — с сомнением спросил Коленька. — Падалью воняет, и воды все равно нет…

— Ее и дальше нет, насколько я понимаю. Идти без остановки до ночи нет особого смысла. Передохнем хотя бы часок.

Воду пришлось экономить — вдруг и следующий привал окажется «сухим»? Надоевшая жареная мука застревала в глотке комком, и Гумилев, махнув рукой, откупорил бутылку вина, на которое сам наложил вето перед походом.

— Иисус превратил воду в вино, — заметил он, разливая темно-красную жидкость по кружкам, — а не вино в воду. И мы не пьянствуем, а всего лишь утоляем жажду.

— Кстати, вряд ли собравшиеся оценили бы чудо по достоинству, преврати Иисус и в самом деле вино в воду, — засмеялся Сверчков.

Ашкеры с завистью смотрели на европейцев, и Гумилев, поразмыслив немного, выставил им пару бутылок. Это оказало благотворное воздействие: абиссинцы развеселились, перестали испуганно озираться, а опустошив бутылки, принялись петь. Правда, привал несколько затянулся, но в путь они тронулись действительно отдохнувшими.

Пейзаж вокруг был таким же безрадостным, как и ранее, но уже не так угнетал. Коленька насвистывал «Янки дудл денди», а Гумилев пытался восстановить в памяти облик своего ночного знакомца. Как часто бывает, после яркого впечатления трудно вспомнить его в деталях спустя несколько часов. Вот и теперь Гумилев представлял по отдельности то злые сверкающие глазки, то острые зубы, покрытые отвратительным желтым налетом, то когтистые руки, так похожие на человеческие… Но в целом все это не складывалось в картинку. Гумилев даже попытался нарисовать в блокноте морду чудовища, но выходило все не то, и он в сердцах вырвал страничку, смял и выбросил. Налетевший порыв ветра тут же унес легкий бумажный комочек в пустыню.

До следующего этапа своего путешествия они добрались даже быстрее, нежели рассчитывал Гумилев. Тамошняя цистерна была наполовину налита водой, не слишком свежей, но выбирать не приходилось. Пока ашкеры устанавливали палатки и разводили костер, Коленька с Гумилевым обошли лагерь по периметру. Все было спокойно, но внезапно Гумилев наклонился и что-то поднял с земли.

— Смотри, — сказал он.

Коленька с ужасом обнаружил, что дядя держит в руках человеческий зуб. Большой, с неаккуратно обломанными корнями, выпачканный в засохшей крови.

— Какая гадость, — пробормотал Сверчков. — Бросьте его скорее.

— Такое впечатление, что зуб не удален лекарем, а скорее выбит… Не нравится мне это, — покачал головой Гумилев. Они медленно пошли вперед, внимательно вглядываясь в чахлые кустики жесткой травы и песчаные наносы, и за пригорком нашли труп.

Негр, голый по пояс, с обритой головой, в широких полотняных шароварах, когда-то белых, а теперь темно-красных, почти черных, заскорузлых от крови, лежал на спине, широко открыв глаза и разинув рот. Руки раскинуты в стороны, и на них — ни одного пальца. Живот разорван, и сизые петли кишок змеятся по каменистому песку…

Коленька отбежал в сторону, где его тут же стошнило. Гумилев отбросил в сторону зуб и присел на корточки. Пальцы у покойника были вырваны столь же жестоко, как у незадачливого вора-ашкера, чей труп они нашли в пустыне вчера. Вернувшийся Коленька тихо спросил:

— Дядя Коля, вы думаете, он вернулся?

— Кто?

— Демон.

— Я думаю, что он шел за нами. Вернее, впереди нас. Дорог здесь не так уж много, и он мог догадываться, что мы движемся к воде и заночуем возле нее… Здесь ему и попался этот бедолага. Полагаю, совсем недавно — часа три-четыре назад…

— Вы говорите об этой твари так, словно она разумна.

— А кто сказал, что она неразумна? И давай все же не станем называть ее демоном. Это животное, очень умное, опасное, необычное, но — животное.

— Хорошо, — согласился Коленька.

— Ашкерам ничего не скажем, благо труп из лагеря не виден. Идем обратно. Советую немного поспать, пока еще светло — ночью нам спать вряд ли придется…

Так и вышло. С наступлением темноты Гумилев растолкал Коленьку, сладко спавшего на бурнусе у костра, и сказал:

— Дежурить будем вместе, не давая друг другу заснуть. Как только заметишь что-то необычное или почувствуешь… ну, ты понимаешь, о чем я… сразу говори мне.

— А что же ашкеры? — Коленька оглянулся на шумно спорящих абиссинцев.

— Я пожертвовал им несколько бутылок вина, куда добавил снотворное из аптечки. Сейчас погалдят еще немного и улягутся спать. С нами будет Феликс, я ему все рассказал, а от остальных вряд ли вышла бы польза. Они умелые и отважные воины, но против разбойников, а не против демона из пустыни. Пусть спят, иначе с перепугу перестреляют друг друга и нас. Мы или справимся без них, или…

Гумилев не договорил. Коленьку пробил озноб, он подвинул поближе к себе винтовку. Подошел Феликс — он был абсолютно трезв, ибо вина не пил, сказывалось католическое воспитание. В руке толстый переводчик держал свой карабин.

— Они совсем пьяные, — с плохо скрытым презрением сказал Феликс.

— Пусть веселятся, — махнул рукой Гумилев.

— Феликс, а ты слыхал раньше о таких тварях, что напала ночью? — спросил Коленька.

Толстяк покачал головой:

— Разные истории рассказывают, и я слушал их, когда был совсем маленький, а потом перестал. Хотя в пустыне кого только не встретишь. Но я думаю, что это всего лишь животные, а не порождения Ада. Значит, их можно убить.

— Учись, — сказал Гумилев Коленьке. — Французские миссионеры даром свой хлеб не едят. Наш друг Феликс рассуждает, словно парижский академик-естествоиспытатель.