Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик - Страница 31

Тед не слышал ничего более нелепого в жизни.

— Зачем я ему понадоблюсь?

Йоар повернулся и сказал:

— Потому что преданность — это суперспособность.

В неподвижном поезде очки Теда по-прежнему запотевают.

— Это ещё одна цитата из комикса? — спрашивает Луиза.

— В каком-то смысле, — кивает Тед.

Луиза долго молчит, потом спрашивает:

— Йоар сам это придумал, да?

Тед снова кивает.

— Значит, считается, — говорит она, потом спрашивает: — Что случилось с Бульдогом?

— На следующий день они подрались во дворе, пока оба не истекли кровью, — говорит Тед.

Бульдог начал драку, Йоар закончил. Бульдог дрался как безумный — Йоар как целая банда. Когда Йоар вернулся домой, отец отбил его о батарею. Следующую неделю Йоар так сильно хромал, что не мог играть в футбол. Но ни секунды не пожалел.

Потому что в тот день, когда Бульдог был заперт в шкафчике и уборщику пришлось срезать замок, рукава уборщика задрались — и открылись его татуировки: черепа. Это был первый раз, когда Йоар их увидел, — и никогда не забыл. Потому что без уборщика ничего не вышло бы так, как вышло. Когда тебе четырнадцать лет, один человек может быть как ветер под крыльями бабочки.

— Искусство — это случайность, любовь — это хаос, — говорит Тед.

Луиза думает, что Рыбке понравилось бы и это.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Рассказ Теда прерывается чиханием. Его. Разумеется, он начинает паниковать с первого щекотания в носу — так делают почти сорокалетние мужчины: они больше не умеют чихать один раз.

— Что с вами происходит? — в ужасе говорит Луиза, когда он чихает шесть раз подряд.

— Не знаю, — шмыгает Тед — и тут же чихает снова.

— Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь чихал больше трёх раз подряд, — восхищённо говорит Луиза.

— В молодости я никогда не чихал больше двух раз, — заявляет Тед — красный как рак.

— Может, это началось, когда вас ударили ножом? Может, у вас аллергия на никель или что-то такое? — предполагает Луиза.

Невозможно понять, серьёзно она или нет. Молодёжь — и правда худшие. Тед чихает снова.

— Будьте здоровы! — говорит контролёр с татуировками, потому что именно в этот момент проходит мимо: вселенная и правда худшая.

Луиза серьёзно поворачивается и объясняет:

— Тед простудился однажды ночью в тюрьме! Страшный ветер дул сквозь решётки!

Контролёр улыбается с той неуверенностью, которая бывает, когда с пятидесятипроцентной вероятностью собеседник шутит — и с пятидесятипроцентной является психопатом. Когда он скрывается в следующем вагоне, Тед шмыгает:

— Прекратите говорить, что я был в тюрьме!

— Говорю же, это делает вас опасным и привлекательным, — любезно объясняет Луиза.

— Если вы хотите, чтобы он думал, что я опасный, — скажите лучше, что меня ударили ножом! — шипит Тед.

Луиза очень терпеливо качает головой — как говорят с человеком, который надевает велосипедный шлем в супермаркет.

— То, что вас ударили ножом, не делает вас опасным. Это лишь означает, что дружить с вами опасно.

Тед снова чихает, но промахивается мимо локтя и обрызгивает всю спинку переднего сиденья.

— Не говорите, — умоляет он — в смятении.

Но уже поздно: Луиза уже делает вид, что её рука — это телефон, и говорит в него театрально:

— Алло? Это полиция спинок? Хочу сообщить об инциденте! Да, именно: мужчина, который запрещал мне КЛАСТЬ НОГИ на спинку сиденья…

— Дайте пройти, мне надо высморкаться, — с отчаянием ворчит Тед, прикрывая лицо газетой.

Он с трудом выбирается из кресла, пока Луиза комментирует:

— Знаете, именно поэтому мужчин-серийных убийц всегда ловят, да? ДНК везде! Вы когда-нибудь об этом думали? Что женщин-серийных убийц никогда не ловят? И сейчас вы думаете: «Но подождите, женщин-серийных убийц не так уж много?» О которых вы знаете, может быть! Потому что их никогда не…

Её голос перекрывает очередное чихание Теда — громче всех предыдущих, — и все пассажиры оборачиваются. Закрыв за собой дверь туалета, Тед чувствует такой стыд, что буквально задыхается. Он сморкается так яростно, что кажется, мозг пытается выбраться через нос. Он случайно смотрит в зеркало — никогда хорошая идея: пиджак у человека в отражении помятый, а лицо — красное, как священник в борделе. Ему стыдно не только из-за чихания, но и из-за того, что говорил слишком много. Не надо было рассказывать Луизе эту историю. Он слышит мамин голос из детства: «Не болтай как старуха, позоришься».

Маме Теда было важно, чтобы он и брат не были как старухи. Они должны быть мужчинами. Не плакать, не истерить, никогда не выглядеть слабыми. У мамы были такие чёткие представления о мужественности сыновей, что Тед может только предполагать: она слишком хорошо знала, что этот мир делает с девочками. Когда отец заболел раком, ей пришлось быть и мамой, и папой, — и она, без сомнения, делала всё, что могла. А это самое страшное в родительстве: почти все делают всё, что могут, — и почти все всё равно терпят неудачу. Мама Теда считала своей задачей сделать его твёрдым. Мягкость казалась ей роскошью — доступной только принцам и принцессам.

Он по-прежнему держит в руках газету — так и не открыл её, потому что знает: там напишут о художнике. Он купил её по привычке — он всегда скупал все газеты, когда те писали о друге, хотя художник это ненавидел. Тед слишком гордился: тайком вырезал все рецензии и статьи. Но сегодня он не может прочитать ни слова. Перед лицом смерти взрослые мужчины становятся детьми: мы думаем, что если закроем глаза — станем невидимыми. Воображаем, что если не открывать газету — ничего ужасного ещё не случилось.

Он бросает её в мусорное ведро. Смотрит в зеркало: тревожный, подавленный мужчина с кожей мягкой, как сыр комнатной температуры, смотрит в ответ. Он никогда особо себе не нравился — сегодня ещё меньше. Он сожалеет, что болтал с Луизой — так сожалеют о сказанном под хмелем. Только в его случае суждение затуманило горе. Не надо было вообще брать с собой девушку. Он смертельно боится ответственности — знает, что ничтожество. Все, кого он любит, умирают. Ему приходит мысль бросить Луизу здесь — это было бы так просто. Просто выскользнуть из туалета и сбежать по платформе. Она справится одна, разве нет? Уж точно лучше, чем с ним. Он — невезение, он в этом уверен.

К сожалению, попробовать не удаётся: открывая дверь туалета, он бьёт Луизу в голову — она стоит прямо снаружи.

— Ой! — говорит она — так, как говорят люди, у которых нет базового понимания, как работают двери.

— Почему вы стоите там? — спрашивает Тед — разумный вопрос.

— Жду вас! — отвечает она — совершенно неразумно.

Тед смотрит в туалет, потом на неё — нахмуривается.

— Куда вы думали, что я мог пойти? Что я смою себя?

— О чём вы? — говорит она, и только тогда он понимает: ей даже в голову не пришло, что он мог её бросить.

Тед не может не почувствовать лёгкую обиду оттого, что она этого даже не рассматривала.

— Почему поезд не движется? — поэтому спрашивает он — так, как спрашивают, когда хотят вернуть авторитет.

— Технические неполадки, — отвечает Луиза — так уверенно, словно успела сдать экзамен по инженерному делу, пока он сморкался.

— Что это значит? — интересуется он.

— Я похожа на машиниста? — спрашивает она.

Тед недовольно хмурится, но она думает, что это чихание, и отпрыгивает в сторону. Он стонет:

— Кто сказал про технические неполадки?

— Контролёр. Сказал, что можно выйти и размять ноги. Я сказала, что у вас такие короткие ноги, что вы можете их вытянуть и сидя. Но, может, вам всё равно нужен воздух? Старики обычно обожают свежий воздух.

Тед смотрит в окно. По платформе гуляет мужчина с чёрной собакой.

— Я подожду. Но вы идите, — твёрдо говорит он.

Луиза смотрит на собаку, потом на Теда, и наклоняет голову набок.

— Вы боитесь собак?

— Нет. Я просто предпочитаю быть там, где собак нет.