Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик - Страница 21

Художник засмеялся. Тед тоже. Ни тот ни другой давно этого не делали. Тед планировал остаться на короткое время — оно растянулось на остаток жизни художника. Сначала оба притворялись, что это ради Теда — что ему нужен был отпуск. Но на самом деле художнику нужен был дом. А дом — это храп Теда в темноте. Как в детстве, в подвале.

С того дня до последнего художник не был ни несчастным, ни слишком счастливым — просто всем, что между этим: спокойным, в безопасности, довольным. Всем, о чём может мечтать человек. Они хихикали, танцевали, готовили еду, читали друг другу поэзию вслух. Это продолжалось несколько месяцев — горстку мгновений, вечность. Потом художник заболел, и Тед остался. За двадцать пять лет дружбы они жили вместе только четыре года: два — подростками, два — в конце. Но если вы не верите, что души мальчиков могут быть связаны через большое расстояние — вы ничего о них не знаете.

Ближе к концу болезни художник много спал, и Тед сидел у его кровати и читал. Книжные полки художника были полны поэтов — как у всякого, кто пытается понять, как остальные справляются.

Тед читал Бодиль Мальмстен: «Смерти нет, есть только много мёртвых». Потом Джоан Дидион — о первом воспоминании по возвращении домой из больницы после смерти мужа: «Я помню, что поставила его мобильный на зарядку на его столе». Потом снова Бодиль Мальмстен: «Вот что такое смерть: ты больше никогда не отвечаешь».

Потом он читал Майю Энджелоу — «Когда падают великие деревья»:

Наша память, внезапно заострившаяся,

разбирает и гложет

добрые слова,

которые так и не были сказаны,

обещанные прогулки,

так и не состоявшиеся.

Потом снова и снова читал Бодиль Мальмстен: «Сердце всегда незащищено». Засыпал в кресле — и когда просыпался, художник нежно держал его пальцы.

Незадолго до Пасхи той последней весной врач художника категорически запретил ему куда-либо ехать. На следующий день Тед помог продать все его вещи, они отправились на аукцион, и Тед купил картину, а за церковью художник встретил Луизу.

Теперь Тед сидит в поезде — с коробкой с прахом, знаменитой картиной и явно умом тронувшейся подростком. Это и правда на редкость плохая идея. Хуже носков в тостере.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Теду удаётся случайно задремать — из тех случаев, когда просыпаешься удивлённым: сколько прошло? Несколько секунд? Минуты? Какое время? Вот тогда он понимает, как вымотан. Он сонно моргает на потолочные светильники вагона. Разбудил его барабанящий звук. Оглядывается и наконец понимает откуда: Луиза стучит пальцами по подлокотнику — беспокойная, как оса в банке.

— Когда поезд остановится? Мне надо в туалет! — шипит она.

Он смотрит на неё, как на шутника. Но она ничуть не шутит.

— Там… там есть туалет в поезде, — говорит он как можно мягче: не хочет, чтобы она чувствовала себя глупо.

— Серьёзно? Я думала, это только в кино бывает! — говорит она громко — явно без малейшего ощущения глупости. Он успевает подумать, что немного глупости всё же было бы уместно. Но он указывает на дверь с надписью «Туалет», и она прыгает туда, будто кто-то крикнул: «Зефир бесплатно!»

Пока её нет, Тед сидит один и с изумлением наблюдает, как беззвучно встала восемнадцатилетняя — ни единого стона, ни хруста позвоночника. Когда вырастаешь и видишь, как естественно двигается подросток, начинаешь понимать логику пещерных людей, умиравших в двадцать семь: с этого возраста тело делает всё возможное, чтобы умереть. Думаешь, что будешь вечно молодым, — и вдруг достигаешь возраста, когда вставание с кресла требует планирования. Тед уже достиг этого возраста. Не так давно у него сводило шею от чихания. «Ты начинаешь стареть», — ухмылялся художник. Тед так оскорбился, что выпалил: «Это говорит тот, кто на самом деле умирает!»

Он тут же устыдился до такой степени, что закрыл лицо обеими руками. А как художник кашлял тогда от смеха.

Тед толкает коробку с прахом и говорит — голос ломается:

— Я понимаю, что ты в ней увидел. Знаю, кого она тебе напомнила.

Поезд набирает скорость. Мир мелькает за окном: сначала дома и дороги, потом фермы и поля. Скоро деревья и темнота. Отсюда до моря очень далеко — невероятно далеко.

Дверь туалета распахивается, Луиза возвращается. Тед вытирает щёки и пытается спрятаться, глядя в окно. Она плюхается на сиденье рядом, как будто это яма для прыжков в длину.

— Почему у вас такой грустный вид? Вы плакали? — спрашивает она.

Он яростно трёт глаза запястьем и раздражённо бормочет: «Нет».

— Это из-за волос? — с глубоким сочувствием спрашивает Луиза.

Сначала он совсем не понимает, но потом она чуть дольше, чем нужно, смотрит на линию его лба, и он бормочет: «Нет. Нет! Нет? Почему… почему вы так говорите?»

Она беззаботно пожимает плечами.

— Просто предположила. Вы смотрели на своё отражение в окне, и я решила, что из-за волос.

— Я не смотрел на отражение! — заявляет Тед.

После чего изо всех сил старается не смотреть, как смотрит на отражение лба в окне, проверяя, насколько же далеко отступила линия волос. Он вспоминает, что говорил Йоар: ты знаешь, что постарел, когда моешь голову мылом, а попу — шампунем.

Луиза перебивает его вполне дружелюбно куда более важным вопросом:

— Куда девается какашка?

— Прошу прощения?

— Какашка, которую люди какают в поезде, — куда она девается?

Тед прочищает горло так, как прочистил бы горло самый некомфортный человек в мире.

— Я… думаю, под поездом есть какой-то контейнер.

— А что будет, если он переполнится? Просто высыпят всё на рельсы?

Он выглядит почти потрясённым этой идеей.

— Не знаю. Может быть.

Она долго думает, потом очень серьёзно спрашивает:

— А если снаружи сильный ветер? То если идти рядом с рельсами — получишь какашкин торнадо прямо в лицо?

— Я никогда об этом не думал, — признаётся он.

— Как можно не думать об этом? Я теперь только об этом и думаю!

Он вздыхает так глубоко, что пшеничные поля за окном, наверное, полегли.

— Может быть… может, немного помолчим?

Она пожимает плечами и бормочет:

— Ладно. Конечно.

Она вытаскивает из рюкзака альбом, устраивается поудобнее и кладёт ноги на спинку переднего сиденья. Тед очень, очень старается не указывать на то, что так нельзя, — но скоро все поля до горизонта полегают под его вздохом:

— Пожалуйста, уберите ноги со спинки.

— Почему? — непонимающе спрашивает Луиза.

— Запачкаете, — говорит он.

Она смотрит на него, потом на спинку, потом снова на него.

— Что если я сниму обувь?

— Дело не в этом.

— А в чём тогда?

— В том, что нельзя сидеть, положив ноги на спинку переднего сиденья!

— Почему нет?

— Потому что так делают только плохо воспитанные дети!

Она смотрит на спинку, потом на него.

— Ладно. Полиция спинок.

Поезд тормозит, скрипит и качается, въезжая на станцию. Луиза замечает, что Тед постоянно смотрит на часы.

— Почему вы всё время смотрите на часы? — спрашивает она.

— Проверяю, вовремя ли идёт поезд, — отвечает он — более раздражённо, чем она считает обоснованным.

— Вы куда-то торопитесь?

— Нет.

— Тогда зачем вам знать, идёт ли он вовремя?

— Я всегда слежу за расписанием.

Она смотрит на него как на сумасшедшего — что ему совсем не нравится. Он думает о том, чтобы сходить в туалет, потом понимает, как неудобно вставать, и решает, что оно того не стоит. Луиза достаёт из рюкзака сигарету и балансирует ею между губами, продолжая рисовать.

— Вы с ума сошли? Здесь нельзя курить! — немедленно говорит Тед.

— Знаете, для человека, который хотел тишины, вы производите удивительно много шума, — замечает Луиза.

— Вы же понимаете, что здесь нельзя курить? — шипит он, и она шипит в ответ:

— Я даже не зажгла! У меня нет зажигалки! Я вообще не курю!