Мои Друзья (ЛП) - Бакман Фредрик - Страница 11

Тед нежно берёт его за руку и обещает: «На твоём надгробии я напишу: “Я люблю тебя и верю в тебя”».

— Я тоже тебя люблю и верю в тебя, — улыбается художник, тяжело опуская голову на руку Теда.

Тед смотрит на картину, на себя — на пирсе, рядом с лучшими друзьями в то последнее лето детства. Потом смотрит на подпись в нижнем углу, на черепа, которые художник всегда рисовал рядом со своим именем, и говорит:

— Я видел черепа на стене сегодня. Первый раз за… не знаю… годы?

— Я не знал, как мне их не хватало, — отвечает художник — устало и счастливо, как пятилетний после долгого дня с новым другом.

— Кто была та девушка в переулке? — спрашивает Тед.

Художник возбуждённо улыбается.

— Её зовут Луиза! Её лучшая подруга звалась Рыбкой! Луиза сбежала, числится пропавшей, но завтра ей исполнится восемнадцать — и она просто пропадёт. Она спит в машинах. И она рисует так, что… так, что… ты видел стену, Тед? Она рисовала так, что… так, что крыши слетали с домов.

Уголки рта Теда дрожат, когда он признаётся:

— Я так давно хотел снова увидеть, как ты рисуешь черепа.

Художник спокойно моргает:

— Пасха. Появилась девушка, которую преследовали. Она была добра к бездомному в переулке… и разрисовала церковь. Для веры в Бога нужно меньше, Тед.

— Да, — неохотно соглашается его друг.

— Не плачь обо мне, Тед. Я пережил всё. Это была долгая, долгая жизнь, и в конце её я увидел кое-что невероятно прекрасное.

Тед сникает.

— Картины той девушки?

— Нет. Тебя. Я увидел тебя.

У Теда звенит в ушах, когда он прижимается лбом к краю кровати. Впоследствии это ощущение будет казаться ему длившимся несколько дней — потому что так звучит смерть. Когда-то по мёртвым звонили церковные колокола; теперь — телефоны, и чем больше звонков, тем важнее был человек. Когда умирает всемирно известный художник, телефоны звонят на каждом континенте, о нём говорят в новостях, плачут незнакомые люди. Искусство так велико и непостижимо, что учит нас скорбеть о чужих.

На рассвете следующего дня даже самые суровые критики — даже те, кто никогда не написал о картинах художника доброго слова, — прошепчут «О нет…» в трубку, услышав, что случилось. И Теду придётся простить их: в горе мы вспоминаем, что мы — люди. В жизни мы можем быть врагами, но перед лицом смерти видим истину: мы один вид, у нас есть только друг друг, и куда ты идёшь, туда последую и я.

Телефоны незнакомцев будут звонить по всему миру — но больше всего, наверное, будет звонить собственный телефон художника, бесконечно, в темноте: Тед будет набирать его номер снова и снова. Это и есть самое трудное в смерти: ничего. Мир сжимается без него — потому что вместо него просто пустота. Вибрация его смеха, запах его кожи, его номер телефона. Как человек, значивший для Теда всё, может стать… ничем? Именно непостижимость смерти сводит людей с ума — так, что мы забываем, как дышать и ходить, и целые ночи бродим в тёмных комнатах и звоним, и звоним, пытаясь понять, как может существовать номер телефона, которому больше никто не принадлежит.

Художник в кровати закрывает глаза, и в его голосе так мало силы, что Теду приходится читать по губам: «Напиши на надгробии: "Этот гроб меня полнит?"»

Это была долгая, долгая жизнь — и в самом её конце художнику удаётся заставить кого-то, кого он любит, рассмеяться в полный голос так, что каждая стена поёт. Для веры в Бога нужно меньше.

Если кто-то из медсестёр, спешащих мимо по коридору, и видит, что Тед делает дальше — они достаточно милосердны, чтобы притвориться, что не заметили. Почти сорокалетний мужчина осторожно залезает на кровать. Четыре руки переплетают пальцы; тела так близко, что когда один мужчина засыпает — засыпает он со слезами другого на губах. Вот Тед лежит рядом с любовью всей своей жизни. И любовь всей его жизни не боится, не злится и вообще уже не лежит в больничной кровати. Она лежит на пирсе под солнцем, с морской солью на коже и поцелуями Теда на веках.

Так засыпает всемирно известный художник — и вскоре телефоны звонят повсюду, и о нём говорят в новостях, и на рассвете его смерть принадлежит всем и всему. Но совсем недолго той ночью в той больничной палате она принадлежит только Теду. Тихий выдох сквозь щетину бороды, последний тихий удар сердца — и мир стал меньше.

Самое-самое последнее, что шепчет художник: «Найди Луизу. Отдай ей».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Луиза просыпается в свой день рождения одним из самых странных способов, которыми вообще можно проснуться: она замечает, что её кровать движется. Она растерянно моргает на потолок и стены и вскоре понимает, что существует вполне логичное объяснение: кровать — не кровать, а заднее сиденье автомобиля. На несколько мгновений её охватывает настоящая паника: единственная причина для этого, которую она находит, — что её похитили. Но потом она садится — и похититель, женщина неопределённого возраста, весело подпевающая радио, замечает её в зеркале заднего вида и визжит от ужаса. Только тогда Луиза вспоминает, что уснула в машине прошлым вечером, и что похититель — это, пожалуй, не столько похититель, сколько владелец автомобиля, и что теперь, скорее всего, уже женщина будет думать, что похищают её — а не наоборот.

Женщина давит на тормоз, машина останавливается так резко, что Луиза бьётся носом о переднее сиденье и раздражённо восклицает: «АЛЛО? Можно хотя бы ОСТОРОЖНЕЕ?!»

К сожалению, женщина не слушает — просто визжит. Разве она должна быть такой злой, думает Луиза, если это не её разбудили в полседьмого утра? Кто вообще едет на работу в такую рань?

«АААААААА», — кричит женщина, или что-то в этом роде, — но, честно говоря, трудно сказать точно, потому что Луиза вдруг перестаёт её слушать. Она слушает радио — так напряжённо, что сначала сердце отказывается принимать слова, которые оно слышит.

— Подождите… тихо! — говорит она женщине, ещё не совсем проснувшись, и придвигается ухом к динамику.

Женщина определённо не намерена ждать и уж тем более не в восторге от того, что Луиза велит ей замолчать в собственной машине, — поэтому в конце концов Луиза просто наклоняется вперёд и зажимает ей рот рукой. Примерно так, как сделал бы человек, задумавший, например, похищение.

— …как вы только что слышали, до нас дошло известие о том, что всемирно известный художник К. Жа… — говорит голос на радио.

Потом голос вдруг ломается — будто даже у диктора сегодня подвёл профессиональный монотон. Слышится короткий дрожащий вздох, а затем: «…скончался прошлой ночью. Тридцать девять лет».

Возможно, диктор видел картины художника в галереях. Возможно, в красивых альбомах в больших домах или в дешёвых журналах в маленьких приёмных. Возможно, на открытке — на холодильнике, в детском доме. Они никогда не встречались, но это неважно. Искусство учит нас скорбеть о чужих.

Если вы думаете, что утро и без того выдалось для женщины в машине достаточно непростым, — оно определённо не становится лучше, когда молодой похититель вдруг начинает рыдать на заднем сиденье. Это не вполне нормальное поведение для похитителя — и всё кончается тем, что женщина протягивает девушке носовой платок. Когда Луиза шепчет: «Простите, что уснула в вашей машине», — женщина расплывчато отвечает: «Простите, что… разбудила вас?»

Когда Луиза выходит из машины, женщина спрашивает, не хочет ли девушка, чтобы она «позвонила кому-нибудь». Это мило с её стороны — думать, что у Луизы есть какой-нибудь кто-нибудь.

По автомобильному радио — и по всем новостным выпускам повсюду — серьёзные журналисты говорят о смерти знаменитого человека. Его смерть теперь принадлежит всему миру. Луиза никогда вполне не простит миру этого.

Дальше происходит одновременно глупое и логичное — как, собственно, большая часть жизни. Весь первый день, свой день рождения, Луиза бродит по городу, не зная, куда деть всё своё горе; следующий день она не помнит совсем, а ещё через день ноги, будто сами по себе, начинают идти — не спрашивая у мозга разрешения. Она не знает, где проходят похороны художника и как попрощаться, — поэтому обувь несёт её обратно к единственному месту, где она всё ещё чувствует его присутствие. Скоро богатые жители окрестных кварталов начнут жаловаться какому-нибудь тревожному политику, пока тот не пришлёт группу очень серьёзных профессионалов, которые выкрасят церковную стену в переулке белым, — но сегодня ночью всё ещё здесь: тараканы, рыбки, сердца и черепа. Поэтому Луиза достаёт краску и продолжает там, где они с художником остановились, — рисует всю ночь в слезах, при свете фонарей, теряя счёт времени. Ранним утром встаёт солнце, но она не замечает. Не слышит шагов: тёмная фигура подходит сзади так быстро, что она не успевает обернуться. Поэтому, когда слышится низкий голос, она мгновенно оборачивается — и делает единственное разумное в данных обстоятельствах: швыряет баллончик с краской в лицо с такой силой, как только может.