"Фантастика 2026-77". Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Разумовская Анастасия - Страница 762

— Хороший холст, очень хороший, грунтовка отлично просохла… Когда ты только все успел? — рассеянно пробормотала Наташа. — Да-а, уж, расстарался ты для себя!..

Она вдруг резко развернулась и ткнула рукой в одной ей видимую точку на полу. Схимник заметил, что ее пальцы дрожат, как у законченного алкоголика.

— Сядешь здесь! Садись! Нет, сначала помоги перетащить мольберт! Быстрее!

Слова выскакивали из ее рта — быстрые и звонкие, как шлепки по мокрому телу. Схимник перенес мольберт, потом перетащил тумбочку на указанное место, перевернул ее и сел. Тумбочка охнула, но выдержала. Наташа металась по комнате. Рядом с мольбертом она выстроила башню из трех картонных коробок и начала раскладывать свои принадлежности. В комнате резко запахло скипидаром.

— Сейчас… — бормотала Наташа, закручивая волосы на затылке. — Сейчас-сейчас…

Она внимательно посмотрела на Схимника, схватила одну из кистей, бросила ее и взяла карандаш, но тут же снова сменила его на кисть.

— Я готова. Ты?..

— Да.

— Послушай, — глухо сказала она, и сейчас ее голос был знакомым, настоящим, хотя звучал так, словно она была при смерти, — ты еще можешь передумать. Сейчас еще не поздно. Потом уже ничего нельзя будет сделать. Процесс необратим. Ты не сможешь все вернуть обратно, и твоя картина перестанет быть для тебя опасна только, когда ты умрешь. И Вита… она объясняла тебе… когда я заберу одно, может появиться что-то другое… и это может быть намного хуже.

— Вряд ли может быть что-то хуже этого, — Схимник потер вспотевший лоб. — Итак, како-вы твои условия — ты ведь так ничего и не сказала?

— И не скажу, — Наташа криво улыбнулась. — Сыграем в американку? Сначала картина, потом плата.

— Это мне не нравится. Ты можешь заломить невозможную цену. А она наверняка невозможна, раз ты не хочешь обговорить ее заранее.

— Просто маленькая просьба, ничего страшного. Никого из нас, и уж тем более, ее это не затронет. А остальное тебе не все ли равно?

Он ухмыльнулся.

— А вдруг я откажусь платить? Не думаешь же ты, что я оставлю картину тебе?

— Не откажешься. Мне всегда платили, — в ее улыбку протек холод. — Все. Когда они понимали, что приобрели, они сами приносили плату. Я ведь никогда ни от кого ничего не требовала.

— Ладно, посмотрим, — пробормотал Схимник. Наташа кивнула.

— Дальше… Я не знаю, сколько времени это займет, но ты должен сидеть там и, по возможности, не дергать головой. И уж тем более не вставать — что бы ни случилось. Ты видел — у меня может начаться кровотечение, а может будет и что-нибудь похуже — мне предстоит очень тяжелая и опасная охота… он очень сильный… но в любом случае — пока я работаю, ты не двигаешься. Понял?

— Да.

— Тогда приступим, — сказала она медицинским тоном.

Такого она еще не испытывала — такого беспросветно черного, душащего ощущения близкой смерти. На Дороге она была смесью ужаса и восторга, когда ловила демона Виты, она была болью — но во всем этом так или иначе присутствовал отдаленный привкус этакого страшного приключения, где-то далеко во всем этом чувствовалось что-то игровое, не представляющее реальной опасности для нее. Она могла сойти с ума, но она осталась бы жива. Но сейчас почему-то опасность была реальной — в последнее время она настолько изменилась, настолько плотно сплелась с этим миром, что стала для него полностью уязвима — проиграв здесь, она теперь могла умереть там. Темнота наполнила ее силой, но она же сделала ее слабой, разрушив ту тонкую грань, которая отделяет смерть тела от смерти разума.

Перед ней стоял волк, огромный угольно-черный зверь, напрягшийся для броска, невероятно страшный и столь же невероятно красивый — красотой ладного, великолепно изваянного природой хищника. Длинная шерсть на загривке поднялась дыбом, из оскаленной пасти, поблескивающей острыми клыками, валил пар. Взгляд темно-красных раскосых глаз был твердо зафиксирован на горле стоящей перед ним придавленной страхом фигуре, зрачков в глазах не было и, казалось, они до краев наполнены замерзшей кровью. Мощные лапы сминали твердый морозный снег, и дальше за волком бесконечной трапецией расстилалась снежная равнина, уходящая в темноту. Наташа же стояла на голой, растрескавшейся земле, обжигавшей ее босые ноги, а вокруг причудливыми вихрями метались потоки ледяного и горячего воздуха. Полоска земли, на которой она стояла, была узкой, с обеих сторон обрывающейся в пустоту, и разминуться двоим на ней было невозможно.

Я загораживаю ему дорогу, господи, я загораживаю ему дорогу… и поэтому он пройдет сквозь меня, чтобы засыпать все снегом… мертвым, холодным снегом.

Волк был голоден — от него тянуло этим голодом, она видела его — бледно-синий с алыми прожилками, клубящийся вокруг зверя. А потом она увидела кое-что еще, что не заметила сразу — горло волка охватывал толстый широкий ошейник, от которого куда-то вверх уходила провисшая железная цепь — достаточно длинная, чтобы волк мог добраться до Наташи, но не дававшая зверю полной свободы — у волка все еще был хозяин, удерживавший его, направляющий и оставляющий за собой выбор жертв. Но ошейник сбоку истончился, протерся, на нем виднелись разрывы, торчали крошечные лохмотья разошедшейся кожи — еще немного, и ошейник лопнет, предоставив волку бежать, куда ему вздумается. Наташа смотрела, впервые ощутив неуверенность, впервые поняв, что может проиграть. Хитростью с волком не справиться — здесь нужна была только грубая сила. Достаточно ли ее у нее? Убить волка нельзя — его можно только поймать.

Она задышала хрипло, часто, и дыхание вырвалось из ее рта морозным облаком, в то время как спина взмокла от пота. Потом заставила себя закрыть глаза и застыла в чудовищном напряжении, вскинув голову и оскалившись, а сквозь нее прокатывались обрывки цветов и чувств, превращая ее в боль, и страсть, и страх, и азарт, и лень, и ненависть, и жестокость, и агрессию, и тщеславие, и жадность, и злость, и зависть, и жажду власти, и безмерный эгоизм, и темный дар давно умершего охотника… во все то, что она когда-либо приобрела, и ее лицо менялось сотнями выражений, и в крике звучали сотни голосов. Кровь в венах и артериях словно закипела, и где-то в другом мире бешено колотилось сердце, с трудом выдерживая страшную нагрузку. Красные волчьи глаза настороженно смотрели на кричащее существо, и снег похрустывал под переминающимися лапами.

Наташа замолчала и открыла глаза — не молодая хрупкая женщина, а сгусток энергии и силы, по чьей-то причуде называвшийся человеческим именем…и в тот же момент волк прыгнул, распахнув огромную пасть, в которой, казалось, мог поместиться весь мир. Наташа встретила его в воздухе, намертво вцепившись пальцами в горло, и они повалились на колючий снег, забились на нем, перекатываясь и сплетшись, словно любовники. Рычание зверя слилось с криком охотника, цветным и нечеловеческим. Цепь лязгала, и тела прокатывались сквозь нее, словно сквозь туман.

Ты станешь мной, станешь мной, станешь… все, рано или поздно, становятся мной…

Безумные красные глаза были совсем близко, зловонное ледяное дыхание обжигало шею, каждая капля слюны, падавшая на кожу, приносила боль, словно это была концентрированная кислота или расплавленный металл. Все было слишком реально, слишком, слишком… и тяжесть тела, и страх смерти, и чужая сила, продавливающая, сокрушающая ее собственную… но реальны были и ее пальцы, погружающиеся в жесткую шерсть, горячую кожу, напряженные мышцы, и прорывающийся сквозь рычание вой боли, и перетекающее в нее нечто, сумасшедшее и голодное, уносящееся куда-то в пустоту… А потом волчьи клыки рванули ее левое плечо, всего лишь чуть-чуть промахнувшись мимо шеи, и она, закричав, неимоверным усилием отбросила огромное тело на несколько метров назад и вскочила, дрожа и шатаясь, зажимая ладонью рваную рану. Из-под пальцев хлестала кровь — слишком живая, слишком горячая для этого мира.

Волк упал тяжело, яростно взвыв, и сразу же вскочил, сильно кренясь на правый бок. Его правая передняя лапа до самого локтя бесследно исчезла, но не единой капли крови не вытекло из гладкой, словно срезанной острейшим ножом, короткой культи. Казалось, лапу стерли резинкой. На горле зияло несколько дыр, в которых виднелось что-то более темное, чем волчья шерсть, и одна глазница щерилась пустотой. Гротескно подпрыгивая на трех лапах, волк снова двинулся вперед, и пока Наташа, ошеломленная болью, смотрела на него, правая лапа волка вдруг начала появляться из ниоткуда — сантиметр за сантиметром. Глазницу, точно поднимающаяся по весне вода, стала стремительно заполнять темно-красная, тут же стекленеющая и оживающая голодом и ненавистью жидкость. Казалось, время, если оно только здесь существовало, потекло в обратную сторону. В пальцах правой руки защипало, и, отняв ее от плеча, Наташа увидела, как пальцы и ладонь прямо на глазах, сквозь влажную кровь, покрываются короткими, хищными порезами, оставляемыми невидимой бритвой. А потом все вокруг качнулось и начало стремительно бледнеть, пропуская сквозь себя знакомые очертания комнаты и холст с вихрем цветных мазков на нем. Наташа поняла, что там, в другом мире, что-то начало происходить, и хозяин волка встает, теряя с ней связь.