Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич - Страница 91

Из послания Папы Иоанна XXII к Варфоломею, Епископу Фрейнскому, и Петру Тессьеру, доктору декреталий:

«До нашего сведения дошло, что Иоанн Лиможский, Яков Крабансон, Иоанн д’ Адаман и многие другие из постыдного любопытства предались некромантии и другим искусствам чародейства, о которых имеют под руками книги; они употребляют магические зеркала и освященные по иному изображения; а также, вращаясь на круге, часто вызывают злых духов, с целию силою чародейства посвящать смерти людей и причинять болезни, сокращающие их жизнь. Иногда они в зеркале, круге или кольце заклинают демонов, чтобы они отвечали им на вопросы не только о прошедшем, но и будущем. Они утверждают, что они производили в этом отношении много опытов, и, не колеблясь, уверяют, что они могут сокращать, удлинять или совершенно отнимать жизнь, а также причинять различные болезни не только посредством известного напитка и пищи, но и простыми словами».

Из послания Папы Иоанна XXII Епископу Рьецскому, Петру Тессьеру и Петру Деспре:

«…отравители приготовили напиток и хотели отравить им Нас и некоторых кардиналов; когда же им не удалось угостить Нас этим напитком, то они сделали восковые изображения под Нашими именами, и эти изображения заклинали чародейскою формулою с тем, чтобы посвятить Нас смерти, но Бог сохранил Нас, и эти три изображения в Наших руках».

Из письма кардинала Вильгельма де Година, Епископа Сабинского, к инквизитору Каркассонскому:

«Папа поручает тебе произвесть следствие над теми, которые:

1) приносят жертву диаволам, поклоняются им и вполне верны им потому, что дают им в свидетельство верности написанную бумагу или что-нибудь другое;

2) заключают с диаволами тесную дружескую связь, получают от них изображение или что-нибудь другое для заклинания диаволов, или для совершения злодеяния чрез вызов диавола;

3) злоупотребляя таинством крещения, изображения из воска или другого вещества крестят во время вызова диавола, или злоупотребляют священной гостьей для совершения своих злодеяний.

Ты поступи с ними, как с еретиками; Папа дает тебе на это полное право».

Из записок Якова де Ворейна:

«Герман, Епископ Авксерийский, проезжая через одну деревню своего диоцеза и принявши здесь собранную для него подать, между прочим заметил, что в том месте, где он остановился, готовится большой ужин. Когда он спросил, не ожидается ли здесь общество, ему отвечали, что ужин готовится для добрых женщин, совершающих ночные путешествия. Герман понял, в чем дело, и решился изобличить проказы. Спустя несколько времени он увидел множество демонов, явившихся в виде мужчин и женщин, которых в присутствии его посадили за стол. Герман спросил домашних, знают ли они этих людей; ему отвечали, что это такие-то и такие-то из соседей. Пойдите, сказал им епископ, в их дома и посмотрите, не там ли они. Пошли и увидели, что все эти люди спят у себя дома. Герман произнес заклятия на демонов и заставил их открыто сознаться, что они обманывают людей, что они сами являются в виде переносящихся на шабаш колдунов и колдуний, стараясь таким образом убедить людей в действительном существовании этих последних. Демоны повиновались и исчезли посрамленные».

Из послания Папы Григория IX к Архиепискому Майнскому, Епископу Гильденгеймскому и доктору Конраду:

«Когда они привлекают кого-нибудь в свою секту и когда новичок в первый раз является в их сборище, он прежде всего видит здесь лягушку необыкновенной величины, — величиною с гуся или даже больше. Они целуют эту лягушку — одни в рот, другие в заднюю часть. Потом представляют новичка какому-то бледному изможденному человеку, до того худому, что он кажется состоящим из одних костей да кожи; новичок целует этого человека, чувствуя при этом, что тот холоден как лед. После этого поцелуя новичком овладевает забвение о вере. После этого сообща совершается празднество, причем позади статуи, которая обыкновенно находится в месте еретических собраний, ложится какая-то черная кошка. Новичок сначала целует эту кошку, потом председателя собрания и, наконец, всех других, кто признан достойным этого. Несовершенные получают поцелуй только от одного начальника собрания; за сим новичок дает торжественный обет послушания. После этого тушатся свечи и еретики предаются всем возможным видам разврата. Ежегодно на праздник Пасхи они принимают тело Христово, приносят его во рту домой и выбрасывают в отхожие места… Они веруют в Люцифера и говорят, что Бог низвергнул его в ад несправедливо, посредством коварной хитрости. Они верят, что Люцифер есть творец небесного мира, что некогда он победит своего противника, получит достойную его славу и доставит им вечное блаженство».

Людовик Гофре вспоминал…

Мадлен выскочила из кустов, когда он подходил к своему дому. Встряхнув кудрями, она с вызовом посмотрела на него. Юноша остановился.

Оба молчали. Стало ясно, что владевшая прежде девочкой решимость постепенно отступает. Ведь раньше ей не доводилось оказываться с глазу на глаз с молодым человеком в отсутствие отца, сестер, мсье Жака.

— Я вам совсем не понравился? — негромко спросил Людовик.

Мадлен вспыхнула и потупилась. Но тут же рассердилась на себя и с досады притопнула ножкой, обутой в кожаную туфельку. Голубые крупные банты на носках обувки перепачкались зеленью и намокли, бессильно обвиснув.

— Откуда вы узнали про дождь? — требовательно спросила она.

— Так… случайно.

— Но зачем было говорить? Зачем?

— Сорвалось, — улыбаясь про себя, сказал Людовик. — Я просто поддерживал беседу.

Девочка задумалась, затем вновь встряхнула кудрями.

— Но значит… значит, вы были в поле… тогда?

— Да, — признался Людовик.

— И все видели?

— Да.

— И прятались, подсматривали и подслушивали, — негодующе перечислила Мадлен. — Как гадко!

— Я… я боялся испугать вас неожиданным появлением.

— Вы всегда подслушиваете и подсматриваете? — Не простила его девочка. — Разве мама не говорила вам, что это нехорошо?

— У меня нет мамы. Я вырос сиротой.

Взгляд Мадлен смягчился.

— Вот и у меня мамы нет, — сказала она. — Но все равно… нехорошо.

— Согласен. Прошу прощения, — мягко сказал Людовик. — Но тем не менее меня не перестает волновать этот… дождь… Вы доверяете мсье Жаку? — внезапно спросил он. — Если до ушей инквизиции дойдет слух о ваших… проказах, вам несдобровать. Вы понимаете?

Девочка дерзко передернула плечиками. Ее огромные голубые глаза обратились к небу, столь же голубому, безоблачному. Без устали звенел жаворонок.

— Я исповедовалась отцу Франсуа. Он не стал бранить меня. Правда, сказал, чтобы я никогда больше не занималась этим. Но что плохого в дожде? Все страдают от засухи. Разве Господу угоден голод? Разве радуется Он несчастьям ни в чем не повинных крестьян? Да, они глупы, грубы, невежественны, пьют и колотят своих жен, — она устремила взгляд на юношу, — и детей… Но… Они заблуждаются, и Господь о том ведает. И знает, что они не заслуживают кары, и уж тем более — их семьи. Немножко дождя, — она пожала плечами, — капельку… кому это помешает?

Людовик слушал и любовался ею.

— Отец же Франсуа, — понизила она голос до шепота, — уговаривает отца готовить меня… в монастырь!

— Почему в монастырь? — обеспокоенно спросил Людовик. — И откуда вам это известно? Его сиятельство рассказывал?

— Нет, — замялась Мадлен. — Узнала… Так, случайно.

— Подслушивали? — заговорщически подмигнул Людовик. — А ведь это нехорошо. Разве мама вас не учила? Но все же, почему отец Франсуа хочет отправить вас в монастырь? Должно быть, вы большая шалунья?

— Ах, оставьте, — рассердилась Мадлен. — И вы разговариваете со мной, как отец и сестры… Как с малышкой. А ведь мне уже десять лет. Десять!

— Я вовсе не хотел вас обидеть, — торопливо заверил юноша. — И мне действительно очень интересно узнать причину решения отца Франсуа. Неспроста же он заговорил о монастыре…

— Хорошо, я скажу, если только вы поклянетесь никому не рассказывать!