Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич - Страница 57

Предчувствия, как говорится, не обманули. Я вошел в кабинет, когда еще и от трубки, и от самой дамы валил пар. Немного за тридцать, миловидная блондинка смотрела на меня уже с яростью, еще не зная моего дела. А когда я слабо провякал:

— Видите ли, дело у меня нелепое. Но надеюсь с вашей помощью разрешить его. Я развелся…

Я поднял глаза на нее и понял: хрен мне тут, а не печать о разводе. Глазки у нее сузились от ненависти ко всем мужикам-сволочам, губки поджались, словно собирая за ними весь яд. И мне предложили предъявить еще одну справку. Я расхрабрился и спросил:

— А может, мне вообще паспорт потерять и завести новый, а? Милая девушка?

Милая девушка сквозь зубы процедила:

— Не поможет. В новом паспорте у вас все равно будет стоять печать о регистрации брака. Не сомневайтесь.

Я внимательно вгляделся во взор всех брошенных и униженных и не стал сомневаться. Ну и сволочи же вы, мужики, коли баб до такого состояния доводите, что они печать мне не ставят в паспорт, печать о разводе!

— Яковлеву пакет на вахте, — прогнусил женский голос в телефоне.

Я спустился на вахту в разгар скандала. Моя бывшая благоверная настаивала на том, чтобы здоровущий пластиковый пакет остался на вахте дожидаться меня. Вахтер настаивал, чтобы и она при пакете дожидалась меня. Благоверная вела себя неадекватно, отчего вахтер все больше подозревал в ней террористку, приволокшую в заведение как минимум килограмма три пластида. Увидев меня, благоверная бросилась к дверям. Вахтер раскорячился, не зная, хватать ли террористку, прятаться ли за стойку от возможного мощного взрыва. Я выскочил вслед за ней на улицу.

Неловко как-то писать о жизни. Так и кажется, что она стоит за спиной и въедливо проверяет — правду ли пишу. Да уйди ты, постылая!

Стало быть, выперла. И даже с милицией, которая запретила мне забирать что-либо из квартиры: «Обращайтесь в суд. Вы ведь здесь не прописаны?» — «Не прописан», — признался я и выкатился вместе с ментами за порог. В лифте они мне, правда, посочувствовали. Один даже сказал: «Чо, я, думаешь, не знаю, каково это? Сам недавно разводился…» И они уехали на патрульной. А я под взглядами соседей потрюхал на работу. А куда мне было в таком растрепе чувств? Тем более что там зарплату давали.

Начальник отдела сочувственно подмигнул и сказал: «Я же знаю, ты не просто так пришел, а душой отогреться». Мне стало неловко за его проницательность.

Душой сегодня отогревался и Женя Абухов, наш администратор клуба «Рога и копыта». У него девять дней назад умер отец. И Женя эти дни вроде бы крепился. Да и как расслабишься? Нынче похоронить — дело хлопотное. Но вот мы с ним дернули коньячку «Московского» из фляжечки у него в кабинете, он таки прослезился. И прислушиваясь, как я похрустываю малосольным огурцом (закусывая коньяк!), сказал дрогнувшим голосом:

— Не ожидал, что такая будет потеря.

Помолчал.

— Ко всему был готов, но не ожидал.

Потом собрался и сказал:

— Теперь слушаю тебя.

Пациент и психотерапевт поменялись местами.

Я рассказал ему, что меня выперли из дома без носков.

И мы еще дернули под огурцы. Женька тоже разводился в свое время. Кого этим удивишь?

Только он после нашего разговора поехал домой, от души предложив приезжать в гости и даже жить, сколько потребуется. А я двинул в Переделкино.

И это хорошо, что есть Переделкино, где такие бедолаги, как я, могут перекантоваться, пусть недолго, но все же и за это время могут собрать свои несчастные и жалкие мыслишки в кучку и на эту кучку хоть чуть-чуть стать выше.

А если бы не Переделкино, спросил я себя. Тогда из той же оперы — ЦДЛ. Там прибился бы к какой-нибудь загулявшей писательской братии, с которой в конце концов оказался бы в ближнем или дальнем Подмосковье. В единственных носках.

С чего я все о носках-то? Находясь в столь цивилизованном обществе, приходилось думать о внешних приличиях. Периодически стирать все с себя. А чтобы реже это делать (рубаха, например, не успевала высохнуть за ночь), я старался носить их по возможности реже. Возвращался в номер и тут же разоблачался догола. Читал и писал голый. Процесс творчества в голом виде. Не скованный никакими условностями.

Что ж, что без носков? Типа, трудности? Загоревал, накатив пару рюмашек? Но вспомнилось. Память, клёвая тетка, нашептала: а помнишь, как студентом дворничал в Воротниковском? И тут отлегло. Потому что вспомнил. Я вспомнил, как большой хорошей компанией мы ночевали в дворницкой без стекол в 30-градусный мороз. Компания была неразлучной — я и мои внутренности и внешности. И я в этих отнюдь не курортных условиях обращался ко всем, кто меня слышал: к ушам, носу, плечам, животу, ногам и прочим достойным ребятам, с которыми нас швырнули в эту битву. Я нежно выговаривал им, яростно орал: молодцы, орлы, красавцы вы мои. И теснее прижимался к батарее, как ни странно, не отключенной от тепла в этом полуразвалившемся доме.

Да вы знаете этот дом. Нынче там Дом Чехова. На углу Садовой и бывшей Чеховской. И там частенько проходят различные литературные мероприятия. А тогда, в середине 80-х, я там ночевал, дворником, или дворничал, ночуя. Это когда меня еще первая жена выперла. Ну, об этом неинтересно…

Потому что сейчас я весь под впечатлением последнего расхода-разбега-раздрызга с женой-женщиной-бабой, черт бы их всех побрал вместе и порознь, привет феминисткам. В запале это я вещаю, понятно.

У старушки и книги были старые. Еще из прошлого века. А их тогда с умом делали. На казеиновой основе. Казеиновый клей варили из настоящих костей. Кот еще раз принюхался. Ну да, из настоящих костей. Костей кот не любил. Он много чего не любил. Кастрированный еще в детстве, он, по предписанию ветеринаров, почти не ел натуральной пищи. Даже рыбы не ел. Питался новомодными сухими кормами. Позволяя себе лишь один каприз — сырые сосиски. Но есть же и любители косточек, думал кот. Наверняка есть. Как есть и любители посидеть вот так вот с книжкой, держа ее на коленях и подремывая, как делает старушка. И пусть себе сидит…

В общем, С. превратилась в обычную стерву, да, не буду смягчать, стерву! У которой муж виноват, что наступает старость.

Целый месяц проработала в отделе смиреннейшая и тишайшая Оленька. Даже успела получить одну зарплату. Как водится, накрыла стол с первой получки. Купила много всякой нарезки. Мы ей: это же дорого, нарезку покупать. Купила бы батон колбасы, мы бы здесь и нарезали. Раза в два дешевле, правда! Нет, поджала губы Оленька, не дешевле. Вы так нарежете, так толсто, что все равно придется еще раз идти в магазин. А вскоре ее выперли. В одной из рецензий она Феофана Грека обозвала Михаилом. Так и в печать пошло. Ну, Оленьку и выперли. И она еще долго ходила по редакции с адвокатом, добиваясь отмены увольнения.

Очередным редакционным утром, то есть после ночи, проведенной в редакции, был разбужен Серегой Правдюком. Тот сразу все сообразил:

— Я вообще два года жил в машине, когда со своей развелся. Иногда, когда уж совсем тоскливо, возвращался, ночевал у бывшей супруги, но, быстро получив очередную порцию яда от нее, приходил к мысли, что в машине все-таки лучше. А когда у матери ночевал, тоже получал порцию — сиропного сочувствия. И вновь возвращался в машину. У меня корейская, «Дэу»…

Сложная штука — жизнь семейная. На Сахалине я тоже жил в редакции. Худо с жильем на Сахалине. И ко мне по выходным в редакцию приходила кореяночка. Изящно звучит, правда? У нее были двое детей. И муж. И чего-то такое с мужем, не знаю. И она спрашивала: если в попку, то оттуда ничего не… Не, — говорил я. И ей нравилось в попку. Вообще все нравилось и по-всякому. Я так и не понял: чего ее мужу-то не нравилось?! И еще: я никогда не видел ее целиком. Кесарили ее. Вот она и стеснялась. Так и приходилось воспринимать по частям. Маленькая трогательная корейская грудь, черная шелковая маечка, спущенная с плеч, надежно прикрывает живот, далее — ниже маечки…