Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич - Страница 55

До открытия архива оставалось пять минут. Я вернулся к очереди, уже заметно удлинившейся и покорно топчущейся у дверей присутствия, встреченный мрачным взглядом лысого.

— Полюбовались? Им бы сразу сюда очередь занимать, — высказался он.

— Брачующимся? — уточнил я.

— A-а, у вас бракоразводное? — догадался он. — Не обязательно только им. Мне, например, нужна справка о смерти.

— Вашей? — шепотом спросил я.

Он оглядел меня укоризненно и замолчал.

Железная дверь архива со скрипом открылась, и охранник в униформе, гремя ключами, впустил нас. Мы гуськом поднялись по лестнице на второй этаж и оказались в длинном коридоре, обитом желтым пластиком. Посетителей ожидали казенные стулья и шедевры канцеляризма — образцы заполнения справок.

Носатая девчушка, как и предупреждала, оказалась первой. Об этом известила собравшихся канцелярская дама — изящная брюнетка с короткой стрижкой:

— Получающие апостиль — без очереди!

Все с завистью оглядели девчушку, беспрепятственно юркнувшую за дверь. Впрочем, посетительница там долго не задержалась. Получив требуемое (апостиль? да что ж это такое?), триумфально удалилась. Канцелярия занялась очередью.

Мы разместились по стульям и пригорюнились, прикидывая, сколько ж нам тут сидеть. То и дело раздавалось нервное:

— А вы за кем занимали?

Тут вдруг погас свет. Кто-то приглушенно ойкнул. Охранник матюкнулся и чем-то загремел. Судя по всему, стремянкой. Поскольку вскоре под потолком скрипнула дверца распределителя, что-то щелкнуло, и коридор осветился. Охранник слез со стремянки, собрал ее и поставил рядом со столом. Предусмотрительно. Потому что, видимо, уже привычно. Так как свет через пару минут снова погас.

Так продолжалось раза четыре. Наконец охраннику альпинизм надоел, он плюнул и в сердцах сказал, не особо претендуя на логику:

— И так посидим. Чего рассматривать-то? Не в кино, чай…

В коридоре повисла напряженная тишина. В конце концов какая-то тетка не выдержала и придушенно пискнула:

— А я-то за кем?

— А за кем вы занимали? — деловито поинтересовались из тьмы.

— Да вот, за молодым человеком в светлой майке, с бородкой…

— За мной, значит, — признался я.

— А… а вы где? — потерянно поинтересовалась тетка.

— Здесь, — не стал я скрываться.

Тьма молчала, напряженно размышляя. Затем выдала:

— А как ваша фамилия?

Этого еще не хватало!

— Корбюзье, — после секундного раздумья сказал я.

— А вы за кем?

— За лыс… за синей рубашкой.

— За мной, значит, будешь, грузин, — донесся приближающийся голос лысого. На соседний стул кто-то на ощупь опустился. Но опустился с таким стуком, словно сел головой.

— Почему грузин? — не понял я.

— Вот и я думаю — почему? — отозвался жаждущий справки о смерти. — На вид вроде наш, славянин… А фамилия грузинская… Впрочем, бывает… У меня друг был в армии…

Я не дал ему пуститься в любезные сердцу армейские воспоминания.

— Это французская фамилия, — уточнил я.

— Корбудзе? Какая ж она французская? Ну типично грузинская.

— Корбюзье. Кор-бю-зье, — повторил я. — Типично французская. Только он был бразилец.

Ле Корбюзье… Или Нимейер?

— Кто — он? — недоуменно поинтересовался лысый.

Но тут открылась дверь канцелярии, и его вместе с недоумением вызвали. Во тьме отчетливо стало слышно продолжение негромкого монолога, звучащего совсем рядом и, в общем-то, для чужих ушей не предназначенного:

— …Слышу, он босиком-то шлепает возле моей кровати, затем в шкаф полез… я и говорю спросонья: «Вася, завтрак на плите, разогрей только». Он на кухню прошлепал. И тут я окончательно проснулась! Подхватилась, да к сыну в комнату, растолкала его, говорю: Сашка, отец-то только что ко мне приходил! А он говорит, да спокойно так: а он и ко мне заходил, вроде сигареты искал… А ведь девять дней-то только послезавтра будет… Уж семь дней как моего-то нет…

— Бродит, стало быть, неуспокоенный… От чего же, голубушка, он… скончался?

— Да вот как-то сидел так на кухне и говорит: Галка, ну плесни рюмочку-то… А я в сердцах, запарилась со стиркой да готовкой: отстань ты со своими рюмочками, хватит водку-то трескать! Он пошел покурить на балкон… Вернулся… Налей, говорит, рюмочку-то, да я отмахнулась. Первый раз, что ли? А он закурил, вот так сидит у кухонного стола, потянулся ко мне рукой, да захрипел и…

Послышалось всхлипывание.

— Рюмку выпить — сердцу сугрев, а лишнего — себе во вред, — деловито прокомментировала соседка. — Всё через нее, проклятую.

— Да ведь мне не жалко, — продолжился монолог. — Да залейся, кабы знать! А он еще утром со смехом так говорит: Галка, у меня тут что-то вдруг в штанах зашевелилось, дашь — пить брошу… А я… Да мы уж давно порознь-то спим… А теперь и живем… порознь… Я — тут, а он…

Всхлипывания продолжились в полной тьме. Мне отчего-то вспомнился пионерский лагерь с его ночными страшилками, повествуемыми с завываниями…

Вскоре настала и моя очередь. Мой визит в кабинет оказался чрезвычайно краток. Оказалось, я пришел не сюда. А следовало мне обратиться с моей надобностью… И мне продиктовали очередной адрес. И мне предстояло отправиться в следующую очередь. С пустяшным, в общем-то, делом.

Я вышел со двора в Малый Харитоньевский. По переулку припадочно налетавший ветер гонял разноцветные лепестки цветов. Брачующихся отчего-то не наблюдалось. Да и малец куда-то скрылся, оставив дежурный подоконник. Должно быть, отправился перекусить или отдохнуть.

Чтобы приготовиться к следующему бракосочетанию.

Я шел из бани. То есть поднимался из подвала здания на свой шестой этаж, туда, где и размещалась наша редакция. Шел пешком, чтобы совсем не остаться без мышечной нагрузки. В девятом часу вечера полутемные коридоры смотрели на меня в недоумении и некоторой тревоге. Неужели даже в выходные нельзя передохнуть от вас, словно вопрошали они. Я как мог их успокаивал. Говорил на каждом этаже, что иду из бани…

В свое время открытие, что в подвале есть душ, сильно укрепило меня морально. Летом без качественного мытья… я дошел бы до степеней известных на радость, например, А-вой, которая очень хотела, чтобы после развода я жил в коммуналке. «Непременно в коммуналке, — горячилась она, — чтобы присутствовали свидетели его моральной и физической деградации!» Да без душа я бы и без свидетелей деградировал!

В один из первых вечеров в редакции я был подвергнут суровому расспросу охранника Вити. Тот обходил на ночь свои владения, проверяя двери и выключая свет. Открыв дверь в наш кабинет, он тут же распорядился:

— Поздно уже. Домой пора.

— Здесь мой дом, — сказал я жалобно. — Я из семьи ушел.

Судя по его взгляду, Витя оценил мой поступок. И немного подумав, совсем другим тоном предложил:

— Тут это… душ есть в подвале. Если что — я ключ дам.

Я был тронут. И его душевной подвижкой к солидарности. И существованием душа. Некто вне меня обо мне позаботился. Некто во мне возликовал. Некто во мне показывал язык А-вой и ее товаркам.

А Витя позже признался:

— Я тоже уходил от жены. Целый год жили порознь.

— Го-од?

— Ага. Потом вернулся.

— Чего так?

— А плохо без жены, — просто сказал он.

Тут я с ним был согласен. Плохо без жены. Но еще хуже мне было бы без душа. И тут я вспомнил, как посещает баню боцман Черкашин. Была у меня такая новеллка. Про жизнь сахалинскую. Даже где-то опубликованная. А тут вдруг вспомнил: эка, славно как ложится-то. И вообще, Сахалин — это славно. Вспоминать и вспоминать…

Все это не шибко историческое событие происходит в приморском городке, прикрытом от морозов теплым дыханием моря. Происходит после лихого снежного заряда, когда ветер еще мечется как потерянный между домами, а собаки, пользуясь моментом, аккуратно усаживаются на перекрестках и, смакуя, отлавливают мокрыми носами проносящиеся запахи.