Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич - Страница 51

— У тебя тоже хорошая удочка, — говорит он. — А ты чего больше любишь: рисовать или рыбу ловить? Только, чур, одно!

Мы опять забрасываем удочки. Дело к вечеру. Рыба разыгралась. Но только не у моего крючка. Что за напасть?

И тут… Щука! Здоровенная! Нет, не клюнула. А ударила хвостом между нашими поплавками, будто кирпич в воду бросили.

Юрка от неожиданности выпустил удочку. Тут же дернулся за ней. И уже упала у него с головы шляпа. Прямо в воду. Он потянулся за ней. Выпустил удочку. Прямо как в цирке. Но нам не до смеха. Видя Юркино отчаянное положение, я протянул руку за проплывающей мимо шляпой и… соскользнул с глинистого берега в воду, по колено. Но шляпу успел схватить.

Потом мы стояли на берегу и хохотали. Юрка — показывая на мои мокрые брюки, я — на мокрую шляпу на его голове.

— Ты чего больше любишь? — спросил я. — Целиком сухой или целиком мокрый? Только, чур, одно. Давай шляпу. На мою. И будешь целиком сухой.

— А, хитренький, — сказал Юрка. — Я тоже хочу быть наполовину.

Его не проведешь. И потому мы шагаем домой переодеваться. Вечер-то еще не закончился, можно еще посидеть у пруда. Вдруг повезет?

Остается только удивляться, как в эдакой непритязательной дыре обосновались такие легенды, да происходили такие загадочные истории.

Никак я о них не расскажу, перестаньте сбивать! А то никогда не доберусь до сути. А без ее понимания не проникнуть и в суть некогда произошедшего на берегах неприметного ныне Красного Коня.

А почему у нас так тяжело повествование идет? Да потому, что в Коне атмосфера такая. Не способствующая проявлению творческого духа. Судите сами…

…Особенно негодовали мыши. Мой распорядок дня их совершенно не устраивал: я спал днем, а работал по ночам. Они считали это ущемлением своих прав. Изредка их представитель появлялся ночью на кухне, внимательно оглядывал жизненное пространство и, убедившись, что я бодрствую, скорбно удалялся в подпечье. Там бурно совещались.

Не надо думать, что я не предпринимал попыток найти компромисс. Я вставал пораньше, под любым предлогом уклонялся от дневного послеобеденного сна и, совершенно разбитый, ничего толком не сделав за день, вечером честно направлялся в постель, благосклонно улыбаясь дырам и щелям в полу избы. Но… Стоило мне выключить свет и смежить веки, как радостная орава выбиралась из сумеречных убежищ и разворачивала самые настоящие оргии! Я пытался вразумить их покашливанием, закуриванием, бросанием тапок на звук, прочими шумовыми акциями. Эффект был жалким — секундное затишье, отведенное, очевидно, обмену недоуменными взглядами: а в чем собственно дело? Кажется, в своем праве! И гульба продолжалась. Тапочки, разумеется, возвращать мне и не думали. И тогда я обращался с речью в темноту.

— Помилуйте, — говорил я, — дайте же мне заснуть. Уверяю, на это уйдет минут пятнадцать, не более. А потом хоть весь дом разнесите!

Ответом мне была самая свинская возня.

Кроме того, в претензии ко мне были и комары, чей промысел также рассчитан в основном на ночное, разбойное время. Но в результате занятой мной принципиальной позиции им приходилось просиживать на потолке в бездействии. Иной смельчак из дерзости или скуки начинал вдруг барражировать в противной близости возле уха, чего я терпеть не могу. Я ловко выбрасывал руку на звук и стремительно схлопывал пальцы в кулак. Потенциальная жертва укоризненно облетала сработавший вхолостую капкан и, кажется, тяжело вздыхая, набирала высоту.

Так я и работал. Между двумя слоями раздражения — верхним и нижним. В таких условиях чего-нибудь эпохальное не напишешь, философский роман не осилишь. И потому я писал маленькие рассказики. Эту единственную форму еще хоть как-то терпели мыши и комары. И за это спасибо.

Так-то. И вот перечитал я тут все написанное. Нескладно как-то. В каждой фразе запинаешься об а… ну… вот… Впрочем, жизнь у нас такая — запинаемая.

Между тем мы забыли о Зоммере-младшем, который, кажется, перевел дух и рвется в нашу историю, где он персонаж не последний.

А как духом не пасть? Ему ведь теперь за бутылкой тащись. А магазин верст за десять, в Орлике, не ближний край, да еще для городского. И надо ему было горемычному бабу Раю попросить, та все равно в центральную усадьбу уехала на меринке своем. Однако ж городские думают иначе. Вот и Зоммер подумал: попрошу купить бутылку, ан, удачу и спугну, и точно грибов не будет. Н-да… Тащись вот теперь по жаре. И это после того, как по лесам наломался…

В общем, вырвался он из цепких навьих чар сумрачного Копаева леса, перекурил на опушке да и потрюхал по грунтовочке, до гранитной твердости местными грузовиками прибитой. Шла она, значится, сначала по дну овражка, затем неторопко взбиралась к заброшенному яблоневому саду… Сказал — к заброшенному? Мог бы и не говорить. Все тут вокруг заброшенное. А яблок при этом — видимо-невидимо. Так что даже городские, известные халявщики, утомились дарьё домой отвозить. Собственно, сад этот, с огруженными плодами деревьями, стоящими посреди ковра паданцев, упомянут только потому, что скрывает пасеку. Ну а как тут не упомянуть пасечника? Можно и упомянуть. Да толку? Он человек неземной, как, наверное, все пасечники. Пчел понимает, мед у него на всю округу славен. А с людьми и разговаривать не желает. Зоммер-младший пытался к нему подъехать с расспросами о делах стародавних — ничего не добился.

Вдоль сада тянется пруд. Или сад тянется вдоль пруда. Как хотите. Но и пруд заслуживает нашего внимания. Вон он, даже в засуху не отступает от берегов. Потому — ключи… А на зорьке… н-да… жадно тут берет на червя приличных размеров окунь. Изредка, не балуя проходящих сказочным действом, бомбой взорвется посреди водной глади разыгравшийся лещ. Замирает сердце у рыбака…

А вот тут — потише. За прудом, на взгорке, в густой рощице давным-давно устроилось кладбище. Только сейчас там мало хоронят. Самого люда в округе мало осталось. Знойную тишь пронзает насмешливое и бесконечно повторяющееся ку-ку. Взопревшего Зоммера посетила дикая мысль: снимать после смерти здесь могилку, меняясь с деревенским бедолагой на ваганьковское мраморное пристанище…

Я же и говорю, атмосфера в Коне: морок и обманка. Хоть у того же Юрки спросите.

Юрка, Шурик и Валерка засиделись у меня дотемна. Юрка все возился с рулеткой. И чуть не остался без зубов. Зацепил изогнутым концом ленты за передние, еще молочные, которые и так качаются, да и нажал пружину. Чуть не повылетали.

— Так, наверное, и в больнице можно дергать, — высказались по этому поводу Шурик и Валерка. — Раз — и нету.

— Ну вот что, хлопцы, — говорю я. — Десять часов. Пора по домам. Юрку, поди, уже ищут. Да и вам до Красивки по такой темени добираться…

— А мы все у меня переночуем, — сказал Юрка, пробуя пальцем зубы.

— Ну и отлично. Вперед. Спокойной ночи, — сказал я.

— Спокойной ночи, — как-то не совсем уверенно пожелали пацаны.

А уж возле двери и совсем затоптались на месте.

— Ну? Что случилось?

— А ты нам фонарик дай, — попросил Юрка. — А завтра я его тебе принесу.

Я дал им фонарик, проводил до калитки. Но тут лампочка в фонарике мигнула и погасла. А был фонарик в Юркиных руках. Мы вернулись в избу, осмотрели прибор. Лампочка напрочь отказывалась гореть. Вполне целехонькая лампочка.

— Ну, пойдемте, — сказал я. — Провожу.

— Да нас только мимо погреба, — обрадовались опустошители местных садов, лихие загонщики быков, сокрушители Коновальца и свидетели явления инопланетян.

И мы пошли. В самом деле, после избы темнота на улице казалась почти кромешной. Но постепенно глаза привыкали к ночи. Проблески луж указывали дорожные колеи к тому концу деревни, где жил Юрка. Стрекочущие кузнечики обещали назавтра хорошую погоду. «Будет тёпло», — как говорит Юрка.

Пацаны вдруг вцепились в мои руки.

— Вот он, — прошептал Юрка.

Мы проходили мимо того самого погреба, чей черный зев мрачно смотрел из стены оврага прямо на дорогу, пугая и маня…