Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич - Страница 5

Тут он вдруг пригорюнился.

— И отчего это бывает, что вдруг грустно так бывает?

Подумав, продолжил:

— На работу устроюсь, вот чего, — нерешительно проговорил он. — А там и заберу матушку. Выпей со мной, дедок, а?

В окна электрички били лиловые и жирные, как черви, струи дождя.

— Отпил уж я свое, милок. Э-эх, да так ли отпил! — прочувствованно крякнул старичок. — Да только от таких вот напитков — одна срамота в организме. Чистое дело — срамота, — смачно повторил он.

Серега опять приложился к бутылке. Веселей стало, да только ненадолго. Потому что пошли контролеры и стали требовать билеты. А билета у Сереги не было, и он пытался объяснить, что билет у матушки, а у самой матушки билета нет, потому что она пенсионерка, вон в платочке, вон в синеньком. А контролеры сказали, что нечего тут распивать. А Серега спорил: мол, вся Россия гуляет, а ему, что, нельзя?!

— И то, — вмешался старичок, — ну какой у него может быть билет? Он мать в богадельню везет. Какой уж тут билет? Не может у него быть билета.

А день памятный продолжался. Только уже на остановке автобусной. И пока сидели там в ожидании, под грохот ливня по железной крыше, Серега жалобно так попросил:

— Пивка бы, ма…

— Сейчас, дитятко, сейчас, родненький.

Да так под дождем и сходила к палатке, принесла пару бутылочек. Жалко Сереге ее было, промокла вся. Но в автобусе ему ехалось от пива радостно.

Затем долго пришлось брести вдоль какого-то длинного бетонного забора. Забор все не кончался, за шиворот противно текло, а матушка все приговаривала:

— Уж потерпи, сыночка, потерпи. Скоро уже, скоро.

И Серега плелся, машинально переставляя ноги и тупо размышлял: отчего это бывает, что приходится терпеть? Всю жизнь терпеть?

В проходной плюхнулись на скамеечку, отдышались. Появился мужчина в белом халате, доктор должно быть, решил Серега. Это хорошо, уход будет за матушкой.

Развернула старая тряпочку, подала документы-справочки.

— Ну и ладно, — сказал доктор. — Ничего. Все уладится. Прощайтесь, да пойдем.

Мать встала, перекрестила Серегу и сухими губами поцеловала в щеку. Серега прослезился.

— Запомню, — вымолвил отяжелевшим языком, — запомню день этот памятный.

И тут взяли Серегу под белы руки, да крепко взяли, и повели, чуть не понесли. Он не сразу сообразил, а когда сообразил, не стал рваться, а только оглянулся, словно ища защиты.

— Ступай с Богом, — проговорила негромко матушка. — Ступай. Да лечись хорошенько, слушайся.

И вспомнилось вдруг Сереге, как мать провожала его в школу, в первый класс. День тогда стоял солнечный, памятный…

Небольшой шанс

— Дождешься ты у меня, — заверяю я. — Попомни мое слово, дождешься.

— Ну, пойди и сам посмотри, — говорит он. — Что я, обманываю?

Я иду к телефону, отложив газету.

Он, полон возмущения, тащится сзади. Сопит. Ремешки сандалий клацают по паркету.

Я поднимаю телефонную трубку. Гудка там действительно нет. Зато есть щелчки — словно периодически страстно чмокают в ухо. А с утра был гудок.

— Сандалии застегни, — говорю я, опуская трубку. — Бог с ним, переживем этот день без звонков. И не шаркай подошвами, не старик еще, кажется.

Он сгибается над застежками, что-то ворча. Что-то вроде: кажется — креститься надо. Нахватался уже где-то, поросенок.

— Ну? Как же это телефон дошел до жизни такой? Кто ему помог? Прошу высказываться, — открываю я прения.

Ремешок напрочь отказывается пролезать в металлическую блестящую скобочку, куда он уже пролезал раз двести. Спокойно пролезал. Пока не связался с телефоном с трубочкой набекрень.

— Да прямо вот всегда так! — не выдерживает он и топает ногой. — Как нарочно!

— Как назло! — подхватываю я. — И еще: прямо чудеса! Прямо наваждение! Или: вы просто не поверите!

Указательный палец ползет вдоль носа, возвращается обратно.

— Это называется усы и шпага, — комментирую я.

— Какая шпага? — живо интересуется он, грациозно вытирая палец о штанину.

— Доиграешься ты у меня, — говорю я. — Попомни мое слово, дождешься. Доиграешься и достукаешься.

— Пожевать бы чего, — по-мужицки басит он, цитируя меня, но уже со своей интонацией.

— А ты приготовил? — цитирую я его мать, но уже с моей интонацией.

— Тсс, — делает он зверскую рожу. — Кто-то попался в капкан!

Мы крадемся в кухню.

Ощипать дичь и поджарить на вертеле — дело одной минуты для опытных следопытов. Тем более что курица еще с утра оставлена нам на сковороде.

«Пожевав», вяло дискутируем по поводу мытья посуды.

— Чегой-то опять я? — вопрошает он. — Я вчера после завтрака мыл.

— А я вчера — после ужина.

— Я не видел, я уже спал. Так что ничего не знаю.

— Незнание закона не освобождает от ответственности. И вообще, я смотрю, ты мне скоро на шею сядешь.

Он смотрит на мою шею. Потом на грязную посуду. Нехотя сползает со стула… и стремительно скрывается в туалете.

— Даю пять минут! — ору я под дверью. — Учти, ты в доме не один!

— Ой, чего-то у меня с животом, — доносится из кабины задумчивое рассуждение вслух.

И вдобавок — бабушкина уже фраза:

— Боже упаси… Захворает ребенок…

Это уже серьезная заявка на продолжительное дуракаваляние. И пока я собираю со стола посуду, составляю ее в раковину, убираю остатки обеда в холодильник, привычные слова ложатся на мелодию:

— Ты дождешься у меня, ох ты дождешься у меня…

И так далее.

— Фронт работ тебе приготовлен! — кричу я. — Время истекает. Даю отсчет. Раз. Два. Три! — И выключаю свет.

Вопящей пулей он вылетает из темноты.

— Милости прошу, — говорю я, перехватывая его и подталкивая в сторону раковины.

Невыносимое шарканье! Я подозреваю, что у раковины он финишировал уже без подошв.

Но я успеваю прочесть лишь пару заметок в газете, как он уже тут как тут. И с дуршлагом на голове. Что это означает, я пока не выясняю. У меня иная цель. И он о ней догадывается. Хотя бы по тому, как я откладываю газету.

— Что, я обманываю? — упавшим голосом осведомляется он. И сам же возглавляет шествие в кухню.

Воды, конечно, в кухне по колено. Тарелки, конечно, жирные. Вилки-ложки, конечно, не вытерты. Все эти последствия стихийного бедствия под скромным названием «мытье посуды» ликвидируем вместе. Молча.

Не знаю, о чем думает он. Я думаю о том, что он дождется. Он вырастет, перестанет удивляться и проникать в тайны, пугаться темноты, выдумывать и сочинять. И все будет узнавать из газет.

И когда ему станет совсем тошно и скучно, он как-нибудь станет отцом. И выскажет своему наследнику все, что слышал от нас. Вот чего он дождется.

— Впрочем, у тебя еще есть шанс, — говорю я. — Ты вот что, брат… Ты не женись, как бы кисло не было. Тогда не дождешься. Понял?

— Женятся только девчонки, — безапелляционно заявляет он, вновь нахлобучивая на уши дуршлаг.

Теперь этот небольшой такой шанс стоит передо мной с железякой на вихрастой макушке. И улыбается весьма снисходительно.

Недорого

Витек хозяйской походкой выходит во двор.

— Ма, — кричит он в сторону детской беседки, где собрались в теньке посудачить местные кумушки, — что ж ты, уходишь, а дверь на балкон не закрываешь?! Первый этаж все-таки, обворуют…

— Да кто нас обворует, — отмахивается Галка. — Все в округе знают, что тут бандит живет. Даже милиция знает…

Витек довольно усмехается и уходит по делам.

Да, это местный бандит, авторитет. И все это знают. И не просто терпят такое соседство, но и дорожат им. Чуть беда какая — к Витьку. А куда же еще? Не в милицию же, в самом деле! С ними только свяжись… А Витек и проблему быстро решит, и возьмет недорого. Вон на прошлой неделе у Любки из второго подъезда брата за долги украли и требовали выкуп. Куда Любка в первую очередь бросилась? К Витьку. И брата девке вернули. Всего лишь за тысячу долларов. Разве дорого? Нет, серьезно?