Купание в Красном Коне - Яковлев Александр Алексеевич - Страница 22

Хмель и горячая кровь брали свое. Под столы и над столами с лихим звоном полетели бутылки. На стены, с теперь уже раздражающими надписями, плескалось вино. В воздухе носилась жажда поединка. Неважно с кем и из-за чего. И дуэлянты отыскались — калужский поэт Саша Удовиченко и московский прозаик Андрей Воронцов. В окружении многочисленных секундантов соперники проследовали в туалет. За неимением пистолетов сатисфакция давалась на кулаках. Энергичный натиск поэта наткнулся на умелую боксерскую работу противника. По очкам победил Андрей. Тут же отыскались и другие желающие получить по физиономии, и в атмосфере явственно запахло погромом.

Неизвестно, чем бы закончилась студенческая свистопляска, посвященная полувековому юбилею альма-матер. Но на призывы литераторов старшего поколения сбежалась охрана, и нас поперли. Скорее всего, не могли не попереть. Просто дальнейшее помнится смутно — экономили на закуске. Но несомненно, празднество продолжалось в общежитии, на Руставели.

Но как бы там ни было, администрация ЦДЛ лишний раз убедилась в горькой истине: студент и Дом литераторов — две вещи несовместные. И негостеприимные двери захлопнулись для нас вновь. Впрочем, и старички давали жару. И не раз у входа в Пестрый появлялись грозные резолюции примерно следующего содержания: «В связи с недостойным поведением лишить писателя Имярек права посещения ресторана сроком на 1 (один) месяц. Подпись. Печать».

В конце 80-х ЦДЛ стал для нас еще желаннее. В стране свирепствовал сухой закон, гибельно отражаясь на самочувствии литераторов, привыкших общаться с хмельной музой. Буфет же в Доме функционировал исправно. И так же несокрушимо стояли за буфетной стойкой Пестрого грудастые буфетчицы, совмещавшие в прошлом, как утверждают знающие люди, свои прямые обязанности с внештатным осведомительством. И так же нас, литераторов, без соответствующего билета «не пущали» молодцы комсомольского вида. Приходилось пускаться на уловки: проникать через переход из Большого союза, через боковой вход в ресторан, или обращаться к обилеченным членам Союза писателей с просьбой провести. Выражаю личную благодарность за поддержку в те трудные годы Юре Доброскокину и везде проникающему Боре Никитину.

Таинственный подземный переход из Большого союза вел к нижнему буфету. Считался он малопрестижным, поскольку предназначался для гостей Дома, для посетителей различных мероприятий, проходящих в ЦДЛ, славящимся в 80-х своими киноабонементами и творческими вечерами. Рядом с нижним буфетом совершенно отдельно от мира ЦДЛ существовала бильярдная, откуда время от времени заглядывал в буфет Игорь Шкляревский, рассеянно оглядывал сидящих за столиками и вновь скрывался в царстве зеленого сукна и смачных карамболей. Для нас же, студентов, и проникновение в нижний представляло порой трудную задачу.

Подспорьем в разрешении этой проблемы стал билет Союза литераторов, созданного Дмитрием Цесельчуком, куда входили многие тогда официально не признанные талантливые литераторы, например Александр Еременко и Светлана Василенко. И вооружившись таким билетом, я впервые и нахально вошел в ресторан с парадного входа, с улицы Воровского (ныне Поварская), подгоняемый похмельем и еще безбилетным тогда критиком Павлом Басинским. Видавший виды охранник недоуменно повертел в руках странную книжечку и вызвал метрдотеля. Тот с неменьшим изумлением осмотрел странный документ и… пропустил, предупредив, чтобы мы, Боже упаси, не устраивались в Дубовом зале. И мы, чуть не на цыпочках миновав панельное великолепие Дубового, радостно устремились в Пестрый. Впрочем, при наличии свободного столика можно было спокойно посидеть и в Дубовом. И тебе без вопросов подавали графинчик водки и грибочки с нежной селедочкой. За вполне умеренную плату. И слегка затуманившийся взор гостя, поднимавшегося по резной лестнице к туалету, любовно охватывал панораму накрытых столов и оживленные лица Александра Иванова, Вячеслава Пьецуха, Владимира Маканина, Анатолия Кима и многих-многих других известных литераторов и актеров, а среди сигаретного дыма и кухонных ароматов плавали звуки негромкого пианино… Эх!

Как ни странно, но и выход из Дома в пору зимнюю представлял из себя определенную проблему. Из-за гардеробной стойки вылетал с твоим, знававшим времена лучшие, пальто почтенный гардеробщик с орденскими планками на груди и норовил накинуть на плечи, привычно рассчитывая на чаевые. Не привыкший к такому обращению студент, к тому же и сильно стесненный в наличности, бормотал нечто невнятное и спешил выхватить из угодливых рук незамысловатую свою одежку. Только изрядная доля выпитого помогала побороть смущение.

Не хотелось бы, чтобы у читателя сложилось впечатление от ЦДЛа, как от распивочной для деградирующих писателей. Вовсе нет. Нет, большинство литераторов приходили сюда лишь после того, как добросовестно отрабатывали неделями, не разгибаясь, за письменными столами, и лишь когда голова совсем уже переставала что-либо соображать и сладостное одиночество творчества превращалось в тюремный вакуум. Тут-то и славно было оказаться в атмосфере ни к чему не обязывающего трепа, первого обжигающего желудок глотка и хмельного легкого флирта, снимающего напряжение каторжного труда.

А многие приходили в ЦДЛ на творческие вечера, даже не догадываясь о кабацкой его жизни, и уходили в состоянии того же блаженного неведения, свято полагая, что посетили очаг высокой культуры. И на них с недоумением взирал появляющийся из бильярдной, как из преисподней, Игорь Шкляревский.

И разве можно забыть политические схватки, кипевшие в стенах Дома? Разве можно забыть «Память»? Однажды мы с одним известным критиком, проходя мимо Дома, отметили скопление народа у дверей. Для нас это означало лишь одно — в такой тусовке легче проскочить в Пестрый. И мы вошли, заверив вахту у дверей, что направляемся… э… ну, вот на этот вечер. А в большом зале заседал «Апрель», тогда юный и привлекательный, собиравший полную аудиторию. «Память», естественно, не могла остаться в стороне. И нет бы нам прямиком отправиться по назначению, то бишь к стойке, но черт нас дернул отправиться в зал, нашептывая, что, дескать, на наших глазах творится История. История и произошла. В битком набитом большом зале мы едва отыскали два свободных местечка в центре. Нас не насторожил тот факт, что места пустуют. Мы не обратили внимания на соседей, таращась на сцену и ожидая судьбоносных заявлений. Вдруг сидящие рядом с нами коротко стриженные молодцы начали выкрикивать нечто, прямо противоположное происходящему как в зале, так и в стране. На молодцов свирепо зашикали. Подскочил разъяренный Леонид Жуховицкий. Мы оказались в стане «Памяти»! Пришлось бежать. Сняв стресс методом известным, через час мы в вестибюле подверглись нападению группы рассерженных женщин еврейской национальности, вышедших из зала покурить и запомнивших, как мы позорно ретировались под натиском «Апреля». Боюсь и думать, чем бы закончилось для нас объяснение с дамами, если бы не вмешательство Олега Файнштейна, клятвенно заверившего «апрелевок», что мы к другой одиозной организации отношения не имеем. Впрочем, и самому Файнштейну поверили далеко не сразу и с сомнением вглядывались в черты его лица, не желая доверять очевидному. Пришлось пройти повторный курс лечения от стресса. В бильярдной успокаивающе постукивали шары.

К тому времени мы уже различали завсегдатаев. Гуляли отдельными компаниями, образованными по политическим, редакционным или давно сложившимся отношениям. Выделялась бригада «Московского вестника» — под предводительством Владимира Ивановича Гусева чуть не половину Пестрого занимали габаритные Михаил Попов, Михаил Гаврюшин и Владислав Отрошенко, в арьергарде которых неуверенной походкой брели Юрий Коноплянников, Владимир Бацалев и тогда еще нигде не работавший Игорь Кузнецов. Последний затем перешел в недоброй памяти издательство «Столица» и перебрался за другой столик, а Отрошенко ушел на вольные хлеба. А кто мог себе представить Пестрый без Льва Щеглова («Солженицын идет!» — разносился шепот) или дяди Володи Макарова, бывшего директора Музея Маяковского? Дядя Володя славился еще и тем, что притягивал к себе металлические предметы и не раз потешал собратьев по ремеслу, прилепляя ко лбу ложку или вилку. После принятия определенной дозы прорезался дивный баритон Валентина Устинова, заводившего застольной песней весь зал.