Зов Водяного (СИ) - Хе Ольга - Страница 40

— Я жива, батюшка. Я здесь по своей воле. Не жди меня у окна. Живи. Береги печь и колодец. Если нужно — зови у ив: «Вода, держи». Я услышу.

Он низко поклонился, как к святыни, и тихо выдохнул, будто отпустил долгую боль. Домой он ушёл другим: перестал сторожить ночь у порога, начал подправлять крыши соседям, когда ломались, а по воскресеньям учил ребят у колодца простому — как воду беречь и как с ней говорить. В деревне про него стали говорить: «Стал как староста по воде». И когда у соседки ребёнок слёг в жару, он пришёл к ивам и позвал — как Арина учила. Вода ответила: привела Ладу с травами и отваром. Мальчик встал на третий день.

Аверьян Карпович долго ходил по берегам. Сначала с рябиной и железом — злой и глухой. Потом с пустыми руками — уставший. Несколько раз он звал Арину громкими словами про «вернись», «я прошу». Она вышла к нему только однажды. Сказала:

— Я выбрала. Тебя я не ненавижу. Но обратно — нет.

Он стоял, стискивая кулаки, потом кивнул, будто принял удар, и ушёл, не хлопая дверьми.

Осенью его видели в княжеском лесничестве: нанялся в облаву на волков, потом — в проводники для дружины. Он уходил всё дальше в чащу. Говорили: лес его принял — или забрал. Говорили и другое: что у княжьего леса новый распорядок и старые обереги не держат, а Аверьян там нужен тем, кто любит всё «по‑старому». Что правда — знает лес.

С людьми стало проще. На берегах появились верёвочные колокольчики у ив — зов на случай беды. В колодцах — деревянные крышки и чистые ведра. Рыбачили аккуратнее: сети — вдоль хода, не поперёк; железо — подальше от русла; рябина — дома, а не в воду. Кто приходил злой и пьяный — уходил с предупреждением, сказанным понятными словами: «так нельзя, будет беда».

Охотники, что когда-то прорывались в чертоги, пришли однажды без оружия. Старший сказал: «Мы были неправы». Арина ответила: «Теперь знаете». Договорились: «Если тревога — зовём. Если спор — говорим. Ако клятва — держим». И воду перестали пугать криком.

Половодье прошло без бед. Сад у пригорка не унесло. Дорога к мельнице стояла крепко. Люди привыкли: у этих вод есть Хозяин глубин и Берегиня, и с ними можно разговаривать.

Иногда из глубин тянуло холодным звоном — это север шептал о своих дорогах, где лёд поёт и искры в тишине, будто кто-то куёт обереги против самой зимы. Иногда с востока приходил сухой, горячий дух гроз — не злой, но властный, как шаг громовника по выжженной степи. А из леса всё чаще шёл другой знак: янтарный свет между стволами, сладковатый, тёмный запах черёмухи, и на воде — тонкая, почти не слышная дрожь, как от натянутого лука.

Арина слышала и отвечала, как положено хозяйке воды: «границы держу, чужие дела уважаю; если зов — слушаю; если беда — свидетельствую».

Однажды ночью у ив поставили вбитый в землю штырь с чёрной лентой и веточкой дуба. Это — лесной знак. На ленте — вырезанные ножом слова: «Год острый. Хлеба мало. Нужно слово». И дрожь в траве — ровная, уверенная. Дальше — как всегда — будут торги и клятвы.

К лету слухи о неурожае шли из княжьих волостей, где поля выгорали раньше времени. Вдоль оврагов стояли люди, смотрели на сгнившие копны и на лес — тёмный, как море перед бурей. Говорили, что княжна Марьяна, не с теми, кто любит совещаться, а с теми, кто умеет отвечать, вышла к священному дубу и пообещала лесу плату за силу. Говорили — лес услышал, но спросил не серебро. Спросил волю.

В воду эти слова пришли как лёгкая волнa от чащи: «нужен свидетель», «нужна граница», «нужен голос, который знает «да» и «стоп»».

— Сосед зовёт, — сказал он, почувствовав такой же знак, как чувствовала она.

— Пойдём, если попросит, — ответила Арина. — Лесу — лесное, воде — водное. Но женщинам — слово. Если к ивам придёт княжна — выслушаем.

С той поры у ив иногда пахло черёмухой, хотя до её поры было далеко, и по вечерам где-то в стороне стоял янтарный, густой свет. И в тёплых поворотах реки, там, где вода задерживается, начинал звучать новый, глухой напев — не воды, леса. Тот, кто слушает, поймёт: это — начало другой истории. Истории о договоре у дуба, о законе и дикости, о том, что иногда просить — труднее, чем брать.

Отец иной раз всё ещё приходил к ивам, оставлял ломоть хлеба и кружку молока — по старому обычаю. Прохор пропал из виду, но по осени в деревне говорили, что в княжьем лесу появился новый лесничий с тяжёлой походкой и упорным характером — кто-то узнавал. Люди у воды стали тише — не потому что боялись, а потому что кого-то рядом уважали.

Арина и Он держали своё: днём — дела, ночью — тишина и короткий, ровный напев, которым успокаивают дом. Камень-Глас гудел ровно. Щучья стража ходила размеренно. Лада смеялась чаще.

Иногда, когда вода становилась прозрачней обычного, Арина поднималась к ивам и задерживалась в тени. Слышала, как лес тихо шуршит именами, которые ей ещё предстоит узнать: «Марьяна», «дуб», «клятва», «кровь», «обереги». И где-то далеко-далеко, в самой глубине тени, откликался другой мир — зимний, с запахом железа и звоном льда; и ещё один — горячий, с полынью и громом; и ещё — старый, костяной, где шепчут невидимые голоса.

Все эти дороги — впереди. А вода — здесь. Она держит берег и даёт идти тем, кто готов.

И если кто-то ночью подойдёт к ивам и позовёт тихо: «Берегиня, держи слово», — вода отзовётся. Потому что у этих вод теперь два голоса. И их вечная песня — не только о прошлом, но и о том, что будет дальше.

Конец