Зов Водяного (СИ) - Хе Ольга - Страница 4

— Так это, значит, невеста? — спросил он, не обращаясь ни к кому, а ко всем. В горнице пахло валяной шерстью — его шуба еще не успела отдать улицу. Он посмотрел на Арину — недолго, ровно столько, чтобы понять, не сколько она стоит, а сколько на ней заработаешь. — Да, Савелий Ефимович, ты не ошибся. Лицо — как чистая дощечка. На чистой удобно писать.

У Арины на миг сжались пальцы — до боли, до скрипа. Дуня, стоявшая у стены, едва заметно качнула головой: «молчи». А Савелий улыбнулся — вежливо, но с той маленькой складкой между бровей, которая у него появлялась, когда счеты не сходились.

— Слово — слово, Аверьян Карпович, — сказал он. — Мы люди договорные. И наши берега одной воды касаются.

— Наши берега — да, — холодно согласился Твердило. — А воды — у всякого свои. — Он обвел горницу взглядом, задержался на целом кувшине вина и на тонкой фарфоровой чашке у стены. — Поговорим. А девица пусть идет. Женские разговоры — для женских ушей. Мы с тобой — о делах.

Арина вышла. Колени у нее были — как не свои; под подошвами жесткая половичка вдруг стала мягкой, будто тем же пальцем по ней провели и она провалилась. За дверью она остановилась, прижалась лбом к стене. В ухо ударяли приглушенные голоса — два камня да третий, который не виден: отец, гость и — вода, что, казалось, стояла у порога и слушала.

— Приданое — по списку, — твердо говорил Савелий. — Срок — после Воздвижения. Крестьяне — за нами. За деньги — ответим. А ты — за навигацию. Чтоб пароходы твои не толкались с нашими баржами, чтоб товар шел — не плыл.

— И еще, — вмешался Аверьян. — Твои люди ходят к иве? Ну... — он щелкнул пальцами, как отгоняют муху, — с горшочком сладкого. Не надо много. Кто много — того вода помнит.

— Я и так не щедр, — сухо сказал Савелий. — Щедрость с водой — как жир с угрем.

Арина попятилась. Она знала — ее судилище идет за закрытой дверью; и ее судьба — как новая печать на барреле. Она не хотела смотреть, не хотела думать. Хотела — туда, где шум; туда, где ветка, случайно упав, делает круги.

Она пробралась к задней двери, выскользнула во двор. Деревья, только что медные, превращались в черные; дым из трубы лип ко всем углам. У пристани в темноте покачивались лодки, и скупо постукивал о столб верткий спасательный круг — новый, еще не наученный жизни. Арина остановилась у бочки с дождевой водой — та, казалось, дышала: в нее падали редкие капли с крыши, и каждая оставляла свой маленький мир.

Она пела тихо. Так тихо, что, если бы кто спросил — «пела ли?», — любой бы ответил: «нет». Но пела. Голос шел прямо из груди — тонкой струйкой, как ползет по стеклу капля, оставляя чистую дорожку. Он позвал — не кого-то, а саму возможность, что где-то рядом, но никогда не подходит. На голос села тишина. Дробно тикал где-то в доме настенный ходик, и даже он, казалось, стал мягче.

— Девка, — прошептал кто-то за бочкой.

Арина вздрогнула, чуть не упала. Из тени вышел Федька-посыльный — тонкий, как осинка, с носом-ножиком, на котором всегда блестела капля. Он держал в руках обрывок бечевки, как будто он собирался сейчас привязать к ней луну.

— Чего ты, Федя? — шепнула она, и на шепот со стены посыпалась сухая травинка.

— Ты... — он смутился и уставился себе под ноги, на свои босые пальцы. — Ты не пой так. А то... слышат. Вон Пахом говорит: конь у него ухом ворочал, когда ты завела. И у меня... — он ткнул себе в грудь, как будто у него там было что-то живое. — У меня — как будто рыба хвостом.

Арина рассмеялась, но тихо, чтоб никто не услышал их двоих.

— Иди, Федя, — сказала она мягко. — Слышат, да ничего. Никто не умрет от моего голоса.

Федька еще немного помялся, глянул на реку — и убежал, как ветер. Арина осталась. И опять — слушала. Где-то под берегом вздохнуло. Не ветка, не рыба — так не вздыхают живые. Она отступила на шаг, вдруг очень ясно вспомнила отцовское «не смотри в воду долго» — и спрятала руки за спину, чтобы не тянулись.

— Арина! — Дунин голос выскочил из темноты, как спичка. — Куда ты? Хозяин тебя кличет.

— Иду, — сказала она и обернулась к дому. Задняя дверь подалась, скрипя, и в этом скрипе было все — и старая щепа, и чужое «надо», и ее собственное «не хочу».

В горнице пахло клюквенным квасом и теплым воском. Аверьян стоял у окна спиной; его профиль резко выделялся на фоне темного стекла — его нос, как старый крюк. Савелий сидел за столом, вытянув на стол ладони — тяжелые, как два якоря.

— Иди сюда, — сказал отец, не поднимая глаз. — Сядь.

Арина села. Она слышала, как у нее в висках кровь бьет редко и глухо — как в бочку. Голос Аверьяна был ровным.

— Жена мне нужна не для песен. Дом — это не птичник. — Он чуть как будто усмехнулся. — Знаю, говорили, ты голосом богата. Петь будешь — по моему слову. А остальное — то, чему тебя, небось, научили. Хозяйство. Счет. Тишина.

— Тишина у нас будет, — сказал Савелий, как ставит подпись.

Арина подняла глаза — и увидела свое лицо в темном стекле окна. Оно было бледное, как несоленый хлеб, и с двумя темными местами — глазами. Эти глаза смотрели куда-то в сторону, туда, где вода. И в этих глазах было что-то, чего не было ни в голосе, ни в руках. Какое-то «нет», которое можно не произносить, а которое сделает свое.

Ночью она не спала.

Дуня сопела за перегородкой, Пелагея ворочалась на печи, и все звуки, кажется, были на своих местах, но Арина то и дело вскакивала, будто кто-то дергал у нее за внутреннюю ниточку. Встала, босиком прошла к окну, отодвинула занавес — не всю, крайком. Луна висела низко, как слишком полная чашка, в которую вот-вот прольется ночь.

Река была темна, но жива. По ней шли легкие серебряные полосы — то ли ветер, то ли рыбы, то ли сны, убежавшие из чьей-то головы. И казалось, где-то под ивой — там, куда ходят Ларион и прочие мужики с красной ниткой в кармане, — кто-то тоже не спит. И тоже смотрит на дом Савелия Ефимовича. И смеется — не громко, а так, как смеются те, у которых все впереди.

Арина приложила пальцы к губам — и тихо-тихо выдохнула звук. Не песню. Звук. Он был похож на то, как гудит тонкая ваза, если до нее дотронуться ногтем; похож на хвост кометы, если бы его можно было услышать; похож на «да», сказанное самому себе в темноте.

Из-под окна шевельнулась трава. На подоконник упала сосновая иголка — откуда ей было взяться? — и осталась, как стрелка. Арина улыбнулась — впервые за день. И, не будя никого, легла обратно. Сны пришли черные, как омут, но в них было светло: как в глубине, где есть свой свет.

Наутро Савелий уехал на пристань. Ларион, не говоря ни слова, взял красную нить и свечу. Пелагея сдула муку с ладоней, перекрестила ему спину. Дуня проглотила слово, которое выбежало у нее на язык, и спрятала его в кулак. А Арина спустилась во двор, вдохнула сырой воздух — и поняла, что дом ее держит, как чужая рука держит птицу: крепко, но не до смерти. А река — смотрит. И ждет.

И где-то там, в ее глубине, есть кто-то, кому не нужны счета и печати. Кто живет, как вода: берет свое — не спрашивая. И если у него есть уши — то он уже слышал. И если у него есть сердце — оно уже ударило. Один раз. Редко и глухо — как в бочку. Но точно. И от этого удара ее собственное сердце ответило, хоть она бы и не призналась, если б спросили.

Пока — не спрашивали. Пока — просили молчать. И она молчала. Но ее молчание — было не пустотой, а ожиданием, как тишина на болотах: живая, тяжелая, пропитанная шепотом. И всякий раз, когда из горницы долетало: «товар», «срок», «договор», — внутри нее кто-то отвечал: «воля», «песнь», «вода». И они — как два берега — еще далеки друг от друга. Но однажды — встретятся. Только она тогда еще не знала: где. Где — и на чьих условиях.

Глава 2. Побег в топи

День треснул не громом, а сухим щелчком — как если слишком сильно согнуть лаковую дощечку. Аверьян Карпович пришел без предупреждения, в сопровождении двух молчаливых людей, у которых были одинаковые бледные веки и одинаковые шрамы на ладонях от веревок. В горнице пахло ладаном от утренней молитвы и печеной репой — Пелагея торопила обед. Савелий Ефимович поднялся навстречу гостю, и воздух сразу стал жестче, как ткань, натянутая на пяльцы.