Спасибо вам, люди! Искренние истории - Кучеренко Елена - Страница 8

– А Алка моя тогда была кремень! – с улыбкой вспоминает Степан Алексеевич. – И все меня святой водой, святой водой… А я-то, дурак старый, ей про то, что Бога нет…

А Петр Тарасович о Валюшке своей рассказывает. Но мы ее не знали.

Вспоминаем, как приходили в храм и уходили к Богу другие… И сколько еще уйдет, думали. И мы когда-нибудь тоже.

Это жизнь. Сегодня так. А что будет завтра – знает только Господь. А нам остается только вера. И память.

Вовка-хиляк

Таким отца Евгения я еще не видела. А я видела его разным: добрым и сентиментальным, теплым и ласковым, мудрым и растерянным, строгим и грозным, мечущим громы и молнии и испепеляющим одним взглядом, беспощадным ко греху и плачущим вместе с грешником… Но в тот день у него было такое лицо, будто случилось что-то невероятное. Разверзлись небеса, и к нему спустились ангелы. Или батюшка наконец постиг глубинные законы бытия и сам того испугался.

– Я сейчас исповедовал святого! – тихо сказал он нам – мне и храмовому бухгалтеру Верочке.

Мы как раз пили чай в трапезной.

– Нет, что я говорю… Я сам ему исповедовался!

– Так вы же вроде к этому раковому больному ездили, – удивилась Верочка. – Худой такой дядька. Недавно появился у нас. Сгорел за месяц буквально. Странный такой – все улыбался.

– К нему. Умер он… Причастился и умер…

Отец Евгений ушел в свой храмовый кабинетик, а мы с Верочкой остались гадать, что же с ним случилось.

Минут через двадцать он вернулся с подаренной мной же бутылкой вина, молча достал стаканы и разлил всем понемногу. В тот день службы у него уже не было, так что было можно. Хотя чего я оправдываюсь? Можно подумать, вино для священника – это преступление.

– Да! Сейчас я был у святого…

Отец Евгений, как я уже писала, не всегда был отцом Евгением. Когда-то был он участковым милиционером. Поэтому, наверное, многие его прихожане и сотрудники – бывшие асоциальные личности. Храмовый сторож Маркуша – бывший вор-рецидивист и алкоголик в завязке. Семен Иванович – успешный молодой бизнесмен, а когда-то Сенька-щипач и несовершеннолетний дебошир, не раз коротавший ночи у Женьки-мента в «обезьяннике».

Бухгалтер Верочка, кстати… В прошлом проворовавшаяся продавщица. И не побоялся же отец Евгений взять ее к себе на работу и казну приходскую доверить. И ни разу об этом не пожалел.

Перейдя из правоохранительных органов в православие, как кто-то когда-то сказал, чем очень всех повеселил, он и некоторых бывших завсегдатаев «обезьянника» туда сманил. Обратил тех, кто был рядом. Есть у него миссионерский талант и дар убеждения. Чего не отнять, того не отнять. Правда, местное население к его новому «образу» привыкало еще долго. Нет-нет, а врывались к нему в храм какие-нибудь головорезы с криками: «Спасай, милиция, там соседские твоих, районных бьют…» А отец Евгений с Чашей на амвоне стоит и страшными глазами показывает им на выход… Но это лирическое отступление.

Еще раньше был Женька-мент просто пацаном Женькой. И не сказать, чтобы очень примерным. Его и в милицейское училище-то мать отправила, потому что понимала – пусть он лучше защищает закон, чем его нарушает. А предпосылки к нарушению закона были.

– А еще я тогда очень хотел быть крутым, – вспоминал отец Евгений. – Мать одна меня растила, на рынке торговала, а вечерами подъезды мыла. И очень я боялся, что будут надо мной смеяться и дружить со мной не захотят. Лет десять – двенадцать тогда мне было. Точно не вспомню. Самый дурацкий возраст. Из кожи вон лез, чтобы «реальным пацаном» казаться. Не хуже других…

Была у них в классе тогда компания – Женька и еще человек пять мальчишек. Все «реальные». Предводительствовал Генка – сын кого-то важного из местного исполкома. Семья его была зажиточной и «продвинутой». У Генки одного из первых в городе появлялись разнообразные гаджеты того времени. В том числе по этой причине все к нему тянулись и искали его дружбы. И Женька тоже.

За что уж Гена принял его в свой элитный круг, отец Евгений до сих пор сказать не может, ведь где та семья и где его мать, рыночная торговка и уборщица. Но случилось как случилось. И Женя всеми силами старался оправдать высокое доверие.

Примерно в то время к ним в класс пришел новый мальчик Вова. По известным мало кому тогда причинам он приехал жить в их городок к бабушке. Где были его родители, никто не знал.

– Гля – ботан, – хмыкнул Генка и толкнул локтем сидящего рядом Женьку.

Тот хмыкнул следом. Правда, не очень понял, чего смешного. Хотя Вова и правда был похож на «ботана». Брюки затянуты ремнем где-то почти под грудью… Очки, которые то и дело съезжали на кончик носа, и он поправлял их пальцем, смешно при этом закидывая назад голову. А из-под очков растерянный взгляд… Ранец…

– Гля – ранец, – опять толкнул Женю Генка.

Оба вновь хмыкнули. В то время «реальные пацаны» уже ходили в школу со спортивными сумками.

Только, в отличие от классических «ботанов», учился Вова плохо. Он заметно отставал в школе и с трудом понимал программу. Но старался. А когда получал очередную двойку, как-то очень глупо улыбался. Растерянно и как будто извиняясь.

– Чё лыбишься? – поддевал его Генка. Вова его чем-то сильно раздражал. – Дурила!

И Генкина свита снисходительно хмыкала:

– Дурила…

Вовка опускал голову и молчал.

Вовка-очкарик в классе не прижился. Не любят у нас тихих, жалких и молчаливых. Да еще и с извиняющейся улыбкой. Большинство просто его игнорировало, а вот Генка с компанией не упускал случая поддеть мальчишку. Ранец его допотопный спрячут, а потом сорвут с носа очки и смеются, смотрят, как тот на ощупь ищет. И Женька ржет, будущий отец Евгений, не отстает от друзей. Кнопки на стул подкладывали, в туалете запирали. На физкультуре толкнут так, что Вовка отлетит на два метра, и издеваются: «Ну чё, хиляк?»

А Вовка и был хиляк. Ножки тонкие, ручки слабые и прозрачный весь. Подтянуться ни разу не мог. Чем вызывал еще больший смех и презрение.

– Гля – как девчонка. Иди вон с девчонками в резинки прыгай.

– Девчонка… Девчонка, – эхом отзывались Генкины почитатели.

И Женька вместе с ними.

А в резинки Вовка и правда прыгал. Были в том классе две девчонки – Маринка-уродина и Машка-мелкая, еще мельче Вовы. Марина была отличницей, но внешностью не удалась. Ох как не удалась бедняга. За это и прозвали ее уродиной. А Машка – росточком с третьеклашку и молчаливая, как Вова. И запуганная какая-то. Тоже им доставалось от одноклассников. Поэтому держались они в сторонке. И друг за друга. Вместе не так обидно. Но к ним все как-то уже попривыкли. А Вовка был новой жертвой. Интересно же. Только девчонки эти «убогие» с ним и общались по-человечески. Кому самому больно, чужую боль чует. В резинки свои прыгать научили. А ему нравилось. Мальчишкам иногда нравится такое, но стесняются «девчонками» прослыть. Не брутальное это занятие. Над Вовкой после этого еще больше смеяться стали. Зло, безжалостно.

– Гля – три калеки…

И в девчачий туалет его заталкивали.

В тот день уроки уже закончились, и дети расходились по домам. Вова с Маринкой и Машей шли вместе. Погода была хорошая, и они решили во дворе в резиночки свои попрыгать.

– Пацаны, гля, троица-уродица, – раздался Генкин голос.

Мальчишки подбежали и начали глумиться. Скакать по их резинкам. Оттягивать и отпускать, чтобы хлестнула резинка кого-нибудь из «ущербных» побольнее.

– Отстаньте, – сказала Маринка.

– Уродинам право голоса не давали, – толкнул ее Генка.

– Мальчики, ну правда, – жалобно пропищала крохотная Маша, которой только что досталось резинкой по ноге.

– Кто здесь? Откуда звук? – распалялся Генка. – А, это ты, мелочь. А ну – цыц.

И Генка отвесил Маше щелбан, но не рассчитал, она упала на асфальт и разревелась.

– Не смей ее трогать! Она же девочка! Она слабее! – раздался вдруг голос.