Снежные дни сквозь года - Трайден Дарья - Страница 2

Мужчины в черном, невнятно проговаривая что-то, теснят нас к выходу. Я не знаю, что будет дальше, но покорно выхожу вместе с толпой. На улице мы расходимся, словно беря реванш за недавнюю вынужденную близость. Мы разделены холодным воздухом и снегом. От наших лиц поднимается пар – зимой дыхание и речь становятся видимыми. Я думаю, что это может значить в оценке жизни и смерти. Дальше ли мертвые от живых в это время года? Или, напротив, облака пара из наших ртов куда лучше соответствуют качествам загробной жизни? Чтобы оценить расстояние между нами, нужно больше знать о месте, в котором оказалась Елена. Существует ли оно вообще?

Все ждут. Мы обступили капличку полукругом, как на плохо организованной линейке. Наш строй разбавлен проплешинами, и на асфальте нет белой линии, старательно выведенной обэжэшником, чтобы носкам нашей обуви было куда упираться, пока первоклашки читают стихи, а у памятника Карбышеву сменяются караулы. Мы стоим группками: знакомые к знакомым, товарищи к товарищам. Наконец нас приглашают в церковь. Я удивлена и расстроена – Елена не верила в бога и не любила отправление номинальных, ничего не значащих для нее обрядов.

За алтарем щелкает зажигалка – долго не получается воскурить кадило. Щелк-щелк-щелк – словно будет веселый перекур. Перекур обладает лиминальной природой, он – действие-между-действиями. Похороны – тоже (человек уже не существует, его тело мертвое и пустое, но оно пока рядом, а значит, принадлежит смерти не до конца).

Из проповеди священника запомнила слово «вдохновение» – лишь оно во всей длинной речи было связано для меня с Еленой. Ни «раба божья», ни «царствие небесное», ни «мертвые восстанут» к ней, некрещеной и неверующей, отношения не имели. Я вспоминаю наш разговор о заупокойных службах. Когда умерла Еленина мать, к Елене пристала старая воцерковленная соседка. Пугая и маня надеждой, она настаивала на проведении обряда. Елена сдалась. Пересказывая проповедь и содержание песнопений, она повторяла слова о прощении и рабстве. Ее мать не была ничьей рабой и не нуждалась в прощении. Она за всю жизнь не сделала никому ничего плохого. Елена говорила это с заметным гневом. Представляю, как она, скорбная великанша, стояла тогда у гроба, и как горели ее синие глаза. Скорее всего, это происходило в той же самой церкви, в которой сейчас стою я, тоже раскрыв глаза, тоже не соглашаясь.

Потом запели.

Это бы ей понравилось. Вспоминаю, как на первом курсе со страхом подступалась к «Илиаде» (не хотелось читать про мужскую суету и войну), но перевод Николая Гнедича был таким музыкальным и внимательным к деталям, что я, не отрываясь, переворачивала страницу за страницей. Красота позволила жизни сублимироваться – и та, как сухой паек, осталась насыщенной и питательной, ожидающей любой капли влаги, чтобы восстановить самое себя, развернуться и раскрыться. Я подумала, что Елена занималась именно этим – преподавая литературу, она учила менять агрегатное состояние, добывать из себя вещество, необходимое для воссоздания чего-то давно исчезнувшего, держать при себе сублимированную в текст жизнь, полагаясь на литературу как на спасение.

Женщина, которая передала известие о смерти, устроила меня в чью-то машину. В старенькой низкой «ауди» пахло кофе – водитель, бывший Еленин ученик, приехал откуда-то из области, встать пришлось очень рано. Женщина на пассажирском сиденье советовала ему, куда поворачивать, – он, посмеиваясь, отвечал, что уже забыл гродненские улицы. Всем было неловко, поэтому старались побольше говорить: три человека из пяти в машине были одноклассниками, а я и еще одна девушка – выпускницы совсем другого года. Не незнакомцы и не знакомые – худший состав. Я, вжавшись в дверь, молчала и смотрела на снег.

Мы въехали на «Аульс» не с той стороны, где похоронена моя семья, поэтому я не узнавала места. Пошла за всеми. Представитель похоронного бюро предложил сказать по паре слов. Его товарищи, в одинаковых черных курточках и штанах, вынимали из микроавтобуса венки и цветы. Первой речь произнесла красивая женщина в солнцезащитных очках, похожая на героиню российского криминального сериала. Вытирая слезы, текущие из-под черной оправы, она сказала, что Елена была ей как мама. Я подумала, что это, возможно, Ася – ученица, которая, по словам Елены, как-то увидела во сне ангела. Разглядывая людей, которых никогда раньше не встречала, я понимала, что знаю о них нечто важное. Некоторые из них, наверное, тоже знали что-то обо мне. Мы стояли над ее телом, объединенные ее историями, прошедшие через методическую работу, описанную в ее ежедневниках, – бывшие ученики, странные люди, чья идентичность привязана к прошлому, а потому вызывает дискомфорт. Сквозь нас, лохматых, седых, пахнущих сигаретами, взрослыми дорогими парфюмами и крепким кисловатым кофе, проглядывали дети, и всем нам было неловко, но поделать с этим ничего было нельзя.

На кладбище гроб снова – уже в последний раз – открывают. Несколько человек произносят небольшие речи. Друг за другом подходят, касаются ее руки, плеча, щеки, лба, наклоняются для объятия. Я пытаюсь обойти стоящих впереди, но не могу найти дорогу. Поток идущих иссякает. Распорядитель похорон спрашивает, кто еще хотел бы попрощаться, могильщики, не дожидаясь ответа, берутся за крышку. С нелепым рюкзаком я проталкиваюсь к гробу (так школьник в последний момент щемится к выходу из автобуса), наклоняюсь, прижимаюсь к ее груди и плечам в попытке воссоздать живое объятие, но оно невосстановимо.

Гроб опускают с трудом. Елена заказала надгробную композицию еще при жизни, поэтому земля покрыта бетоном, мрамором и плиткой. Высокая-высокая, Елена не помещается в приготовленный проем, приходится разбивать бетон по краям. Зарыв яму, могильщики проворно размещают вокруг холмика пластиковые венки. Живые цветы кладут в центр. Их совсем не видно, но я думаю, что так они защищены от снега и ветра. Не знаю, почему это важно.

Доска почета

Я отказалась идти на поминки. В последний школьный день было то же – я постояла на торжественной линейке, но на выпускной не пошла. Мы с одноклассниками не ладили, и я хотела наконец оказаться одна, в тишине и темноте моей комнаты, отныне и впредь предоставленная самой себе. Я не спала всю ночь, прислушиваясь к звукам чужой школы, расположенной через дорогу, и думала: все обязательное в жизни уже позади. Летом я буду поступать в университет, где встречу новых, других людей – скорее всего, они будут совсем не похожи на учеников моей тоскливой, застывшей во времени пятнадцатой.

С теми, кто собрался на Еленины поминки, я была мало знакома.

Поминки – ритуал, порожденный тесными деревенскими связями, и я не представляла, что мы, люди из разных сфер и времен Елениной жизни, можем сказать друг другу. Деревенские поминки предлагали сообществу точку, в которой собирался цельный образ умершего или умершей. Обмениваясь воспоминаниями о тех, с кем бок о бок была прожита вся жизнь, односельчане обретали ясность. Для нас, разобщенных различием не только собственных взрослых опытов, но и регистров отношений с Еленой, это было невозможно. Еленины поминки предлагали не цельность и ясность, а сбивающую с толку правду: человек, даже мертвый, никому не принадлежит, и всегда остается нечто, что мы в нем упустили.

В город меня подвезла Еленина подруга детства, которая организовала похороны. На заднем сиденье слева лежала фотография в рамке – тот самый портрет, что стоял в капличке у зажженных свечей. Я пыталась вспомнить, видела ли раньше этот снимок. Может, он висел на первом этаже нашей школы, на том стенде, где разместились отличники и администрация? Там висела и я – сначала в образе пятиклашки в прямоугольных очках и с двумя хвостиками, потом – девятиклассницей с каре и линзами, в ярко-розовой тунике, надетой поверх белой водолазки, и с длинными серьгами, сплетенными из металлических ромбов, словно реденькая, не годная для защиты кольчуга. Каждый день я видела свое лицо дважды: в большом зеркале напротив двери гардероба и на этой доске. Фотографии не совпадали со мной реальной, хотя что-то общее, безусловно, было. Ретушь, сделанная тренированной рукой, убрала петухи в волосах, красные сосудики и синие ве́нки, бугорки прыщей и плохо лежащий тональный крем. Поправив мою косметику, одежду и прическу, эта неизвестная рука превратила меня в образцовую школьницу. Девочки с фотографий были избавлены от всего, что выходило за пределы ученической роли. Неумелые подростковые эксперименты с макияжем, возрастные и сезонные проблемы с кожей, белые шерстинки чау-чау на одежде – все это пропало, оставив универсальный, ничем не омрачаемый образ. У всех на доске почета была особая официальная кожа – ровная, неуязвимая, с мраморно-белым подтоном. Поэтому люди на фотографиях были гораздо больше похожи друг на друга, чем на свои прототипы. Тогда я определяла этот зазор через красоту. Девятиклассница со стенда была красивее меня, и ее облик заставлял меня еще дольше стоять перед домашними зеркалами, проверяя макияж при разных видах освещения. Я хотела совпасть с ней, чтобы в меня влюблялись, чтобы со мной хотели дружить, чтобы чувствовали во мне ту силу, которая возникает, когда не беспокоишься о чем-то, что так важно для других.