Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ) - Фурсова Диана - Страница 51

Если генерал начнёт верить жене, убрать её раньше, чем он выберет сторону.

Алина смотрела на строчку и чувствовала странную, почти оскорбительную ясность. Кто бы ни сидел в этой схеме — он думал не только о ядах, шкатулках, служанках и ключах. Он думал о них двоих.

О том, как они разговаривают.

О том, сколько шагов сделал Рейнар в её сторону.

О том, в какой момент генерал перестанет считать жену досадной обузой и начнёт видеть в ней союзника.

Проклятье.

Это было куда интимнее любой угрозы.

И куда страшнее.

Тарр ждал у стола, прямой, как клинок, но даже у него в лице появилось то редкое выражение, которое возникает у очень опытных людей, когда личное вдруг становится политическим.

— Кто видел записку? — спросила Алина.

— Только мы трое, — ответил капитан. — Я вытащил её сам.

Хорошо.

Хоть что-то.

Рейнар взял лист, сложил вдвое и убрал в кожаную папку вместе с бумагами Хельмы. Движение было спокойным. Слишком спокойным.

Хуже всего.

Потому что Алина уже знала: чем тише он становится, тем опаснее начинает думать.

— Значит, — произнесла она медленно, — кто-то не просто боится, что я найду правду. Он боится, что вы мне поверите.

— Да, — сказал Рейнар.

И это “да” было сказано без колебаний.

Не “может быть”.

Не “похоже”.

Да.

Алина подняла на него глаза.

После общей ночи в лазарете, после шкатулки, после списка дозировок, после строчек о беременности и смерти ребёнка он, наконец, перестал прятаться за удобное сомнение в том, что вокруг неё действительно строили ловушку.

Это должно было успокоить.

Почему-то не успокоило.

Потому что следом за признанием всегда приходит цена.

И она уже чувствовала её на вкус.

Тяжёлую. Металлическую.

Тарр кашлянул.

— Милорд. Есть ещё одно.

Рейнар медленно повернул голову.

— Говори.

— Гонец из столицы прибыл час назад. Ждал, пока закончится то, что творилось в лазарете. Сказал — только в руки. Печать личная.

Вот теперь воздух в перевязочной стал другим.

Не про Хельму. Не про яд. Не про внутреннюю гниль дома.

Столица.

То есть не частная война в крепости.

Большее.

Рейнар протянул руку.

Тарр подал запечатанный свёрток — плотная бумага, тёмно-синий воск, узкий знак короны, надломленный поперёк герба. Личная переписка, срочная. Не официальный приказ по канцелярии. Хуже.

Алина не отвела взгляда.

Он заметил это, конечно.

— Останься, — сказал Рейнар не Тарру. Ей.

Вот так.

Без смягчений.

Без просьбы.

Но и без попытки отправить прочь.

Она ничего не ответила.

Только опёрлась ладонью о стол сильнее, чтобы скрыть, как по спине прошёл очередной неприятный холодок.

Рейнар сломал печать.

Пробежал глазами первые строки.

И на этот раз Алина увидела то, чего у него почти не бывало: не боль, не злость, не усталость.

Раздражённое изумление человека, который давно ждал удара, но всё равно считает его особенно мерзким именно за своевременность.

— Что? — спросила она.

Он дочитал до конца. Очень медленно сложил письмо. Потом поднял глаза.

— В столице решили, что мой брак — удобная тема для обсуждения.

— Какая неожиданность.

Уголок его рта дёрнулся.

Не в улыбке.

Скорее в признании: да, ты уже достаточно знаешь этот мир, чтобы не удивляться.

— Говорите прямо, — сказала Алина. — После ночи в лазарете у меня нет сил на мужские драматические паузы.

Тарр очень разумно уставился в окно.

Рейнар подошёл к столу и протянул письмо ей.

Она взяла.

Почерк был ровный, тон сухой, без лишних титулов — писал мужчина, привыкший сообщать грязные вещи так, будто речь о погоде.

“Милорд Вэрн.

В Совете уже несколько недель обсуждается ваше нежелание представить супругу ко двору после возвращения с линии. На фоне слухов о нестабильности леди Вэрн, давних осложнениях брака и растущем влиянии северного круга, ваши противники готовят запрос о пересмотре семейного статуса и управления наследственными землями. Если будет доказано, что брак заключён при недобросовестных обстоятельствах, а жена недееспособна или представляет угрозу дому, вопрос может быть вынесен на закрытое слушание. В этом случае к делу будут приложены свидетельства о припадках, нестабильном поведении и невозможности исполнения супружеских и хозяйственных обязанностей…”

Алина перестала читать.

Медленно подняла глаза.

— Как мило, — произнесла она тихо. — Они собираются использовать меня как политическую гниль для удара по вам.

— Да.

Она перевела взгляд обратно на письмо.

Читала дальше.

“…Особый интерес вызывают слухи о вашем намерении отстранить некоторых людей северного хозяйства и приблизить к себе жену вопреки прежнему положению дел. Это трактуется как слабость, вызванная семейным давлением.

Если не хотите, чтобы столицу убедили за вас, решайте быстрее.”

Внизу — не имя, а только личный знак и краткая приписка от руки:

“И ещё: вас уже обсуждают как человека, который не умеет держать собственный дом, а потому не должен держать север.”

Алина сложила письмо раз. Потом ещё раз.

Очень аккуратно.

Потому что иначе разорвала бы.

— Кто написал?

— Эдмар Сайрен. Старый друг моего отца. Сейчас сидит близко к военному совету и достаточно умен, чтобы предупреждать до удара, а не после.

— Значит, это не сплетня.

— Нет.

Она положила письмо рядом с запиской из шкатулки.

Слева — личная угроза.

Справа — политическая.

Очень хороший день.

— Итак, — сказала Алина. — Для ваших врагов я теперь не только неудобная выжившая жена, которую надо убрать. Я ещё и прекрасный рычаг, чтобы столкнуть вас с должности, если удастся доказать, что вы живёте с сумасшедшей, не управляете домом и позволяете бабам и слугам водить собой за нос.

Тарр очень тихо выдохнул.

Рейнар же смотрел на неё.

Слишком внимательно.

— Вы схватываете быстро.

— Я умею читать диагнозы.

— Это не диагноз.

— Ошибаетесь. Это обычная политическая инфекция. Сначала слух, потом бумага, потом комиссия, потом все делают вид, что так и было.

Она уже говорила быстрее, чем хотела. Усталость рвала контроль, но мозг, наоборот, работал холоднее.

Слухи о припадках. Записи Освина. Хельма. Северная канцелярия. Недееспособность жены. Хозяйственная несостоятельность. Давний брак, заключённый “сомнительно”. Смерть ребёнка, которую, если захотят, тоже вывернут как угодно. И теперь — её близость к Рейнару, замеченная кем-то достаточно ловким, чтобы понять: если он начнёт верить ей открыто, их связь станет не только личной опасностью, но и политической.

Положение действительно оказалось куда хуже, чем ей казалось раньше.

Раньше она думала, что речь идёт о выживании одной женщины в ядовитом доме.

Теперь стало ясно: если они проиграют, рухнет не только её шея.

Ударят по нему.

По крепости.

По северу.

И сделают это её именем.

— Значит, — произнесла Алина, — если я останусь “нервной, нестабильной и неудобной”, вас будут бить через меня. Если внезапно окажусь слишком разумной и слишком близкой к вам — тем более будут бить через меня. Прелестный выбор.

— Да.

— Перестаньте так со мной соглашаться, это нервирует.

На этот раз он всё-таки почти усмехнулся.

Почти.

И от этой короткой тени чего-то живого в его лице у неё снова опасно сжалось внутри.

Нельзя.

Не сейчас.

— Что вы собирались делать? — спросила она.

Рейнар не ответил сразу.

Отошёл к окну. Посмотрел на бледнеющее утро за узким стеклом, на двор, на стражу, на крепость, которая пока ещё не знала, что на неё уже целится не только внутренний яд, но и столичный нож.