Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ) - Фурсова Диана - Страница 12

Тот рухнул обратно.

Повязка на его ноге была наложена грубо. Ткань уже промокла, подсохла и снова промокла. Если рану не открыть сейчас, можно было смело ставить свечу за упокой.

Алина оглянулась.

— Ножницы. Чистые. Вода. Ещё одна свеча. И стол сюда.

Освин окаменел.

— Миледи, вы не можете…

— Не могу что? — спросила она так спокойно, что у мужчины дёрнулось веко. — Видеть, что у вас под повязкой варится заражение? Или приказывать принести воду в место, где она вообще-то должна стоять по умолчанию?

— Это солдатская рана, не дамская прихоть.

— А инфекция, надо полагать, различает пол и чин?

Тишина легла на лазарет, как мокрая простыня.

Где-то у дальней койки кто-то сдержанно хмыкнул и тут же закашлялся.

— Делайте, что велит леди Вэрн, — спокойно сказал Рейнар.

Освин замер.

— Милорд…

— Сейчас.

Вот и всё.

Подлекарь сорвался с места так быстро, будто его самого собирались перевязать теми серыми тряпками.

Алина медленно выдохнула.

И только тогда заметила, что несколько раненых уже украдкой смотрят на неё. С недоверием, интересом, усталой насмешкой. Наверняка по крепости давно ходили рассказы о безумной леди, истериках и слабых нервах. А теперь эта леди стояла посреди лазарета в плаще генерала и распоряжалась их подлекарем так, будто делала это всю жизнь.

В каком-то смысле — да.

Когда принесли воду, свечу и ножницы, она сама села на край койки и осторожно начала снимать повязку.

Солдат побледнел.

— Миледи… не надо… — пробормотал он, стыдясь то ли боли, то ли самой ситуации.

— Имя, — спросила она.

— Лорн, миледи.

— Хорошо, Лорн. Сейчас будет неприятно. Потом — меньше. Если начнёте вырываться, станет хуже нам обоим.

Он нервно сглотнул и, к её удивлению, кивнул.

Первые витки ткани отошли легко. Потом повязка прилипла.

Алина увидела, как напрягся его живот, как рука вцепилась в край простыни.

— Тише, — сказала она уже другим голосом. Тем самым, которым говорила в операционной и в реанимации, когда страх нужно было отсечь от человека, как лишнюю ткань. — Дышите. Не быстро. Ровно. Смотрите на меня.

Он посмотрел.

И подчинился.

Рейнар стоял молча, чуть в стороне, но она ощущала его взгляд почти физически.

Повязка отошла.

Запах ударил сразу.

Освин, оказавшийся слишком близко, поморщился и отвёл лицо.

Рана на бедре была глубокой, неровной — похоже, рваный порез или след от когтей. Края воспалены, вокруг кожа горячая, красная, отёкшая. В одном месте уже копился густой мутный гной.

— Как давно? — коротко спросила Алина, не отрываясь.

— Пять дней, миледи, — ответил Освин.

Она медленно подняла на него взгляд.

— Пять дней вы это видели и решили ждать, пока у него начнётся жар и бред?

— Рана была очищена! Мы прикладывали настои…

— Вы приложили ему смерть, — отрезала она.

Лорн дёрнулся.

— Не умру же, миледи? — спросил неожиданно тихо. Совсем мальчишески. И в этом вопросе было столько сдержанного страха, что Алина почувствовала, как внутри болезненно кольнуло.

— Пока я здесь — нет, — сказала она.

Слова вырвались слишком уверенно.

Но она уже знала: да, вытащит. Должна.

— Мне нужен крепкий горячий отвар из коры ивы, если у вас он есть. Чистое полотно. Миска с тёплой водой. И что-нибудь крепкое, чем можно его напоить перед чисткой, если вы не хотите, чтобы он прокусил себе язык.

Освин не шевелился.

— Что встали?

— Миледи собирается…

— Спасать вашего пациента, раз уж вы заняты тем, чтобы его добить.

Рейнар сделал шаг вперёд.

— Освин.

Подлекарь вздрогнул.

— Да, милорд.

— Выполняйте.

Через несколько минут лазарет уже двигался иначе. Не быстро, нет. Но собраннее. Резче. Как бывает, когда в разболтанную систему вдруг входит чужая воля и становится центром.

Алина вымыла руки так тщательно, как только могла в этих условиях. Потом заставила Освина подать ей настойку для обезболивания, понюхала, отбросила половину трав как бесполезную и выбрала одну бутылочку с терпким резким запахом — видимо, местный крепкий спирт.

— Пейте, Лорн.

Парень поморщился, но выпил.

— Ещё.

— Миледи…

— Ещё, если хотите кричать чуть тише.

По койкам прошёлся нервный смешок.

Даже один из старших солдат у стены скривил губы так, будто не понял сам, почему ему вдруг стало легче.

Когда Лорн выпил, Алина взяла чистое полотно, смочила, промыла края раны. Он всё равно дёрнулся и зашипел сквозь зубы.

— Держите его, — сказала она.

Освин отступил. Но Рейнар уже оказался с другой стороны койки.

Просто подошёл и положил ладонь солдату на плечо.

— Лежи, — произнёс негромко.

И этого оказалось достаточно.

Лорн замер, только дыхание сбилось сильнее.

Алина подняла глаза на генерала всего на секунду. Он смотрел не на неё — на рану. Лицо было холодным, собранным. Но в том, что он вообще встал рядом, держал своего солдата и не ушёл, уже было больше, чем в большинстве красивых речей о долге.

— Сейчас будет больно, — предупредила она.

— Я понял, миледи.

Она кивнула — и вскрыла гнойный карман.

Лорн захрипел, выгнулся, но ладонь Рейнара удержала его на месте так же надёжно, как ремни удерживали пациентов под наркозом в старом мире.

Из раны хлынула мутная жидкость. Запах стал ещё хуже. Освин тихо выругался сквозь зубы. Кто-то у соседней койки отвернулся. Алина же почувствовала только одно — ясность.

Вот оно.

Живое ядро всего, что она умела. Не красивые слова. Не борьба за комнаты и сплетни. А момент, когда чужая плоть и чужая боль раскладываются в голове по полочкам, и ты точно знаешь, что делать дальше.

Она промыла полость ещё раз. Осторожно проверила глубину. Мышца задета, но не разорвана до конца. Если не начался общий жар — вытащат.

— Его нужно вскрывать ещё? — неожиданно спросил Рейнар.

Алина вскинула глаза.

Он смотрел на рану слишком внимательно для человека, который просто поддерживает солдата.

— Нет. Сейчас достаточно прочистить и оставить выход, иначе снова замкнётся. Потом менять перевязку дважды в день. Не раз в два дня. Не “когда вспомните”. Дважды в день.

Последнее она бросила Освину.

Тот побагровел до корней волос.

— Да, миледи.

— И если у него начнётся сильный жар, дрожь или чёрные полосы выше раны, вы не ждёте утра, не молитесь и не советуетесь с Бригиттой. Вы зовёте меня.

В лазарете повисла тишина.

Освин уставился на неё так, словно она только что объявила себя новым военным уставом.

— Вас, миледи?..

— Слух у вас, я надеюсь, ещё не сгнил.

Рейнар медленно выпрямился. Но руку с плеча Лорна убрал не сразу.

И только когда Алина закончила промывать и заново накладывать чистую, насколько это вообще было возможно, повязку, он отпустил солдата.

Лорн лежал белый как простыня, но уже дышал ровнее.

— Всё? — спросил он хрипло.

— Нет, — ответила Алина. — Если ещё раз решите геройствовать на гниющей ноге, я лично привяжу вас к койке.

У него дёрнулся рот.

Потом, к её удивлению, он с трудом, но всё же выговорил:

— Благодарю, миледи.

Это услышали все.

Те, кто лежал. Те, кто стоял. Те, кто секунду назад ещё смотрел на неё как на помеху или странность.

Алина поднялась, стянула запачканные перчатки и только теперь ощутила, как тянет спину, как пульсирует висок и как собственная слабость после ночи терпеливо ждала, пока она закончит.

Рейнар заметил это сразу.

— Сядьте, — тихо сказал он.

— Ещё чего.

— Это был не вопрос.

— Тогда вам не повезло. Я не отвечаю согласием на приказы, сказанные таким тоном.

— А каким тоном вы предпочитаете?

Алина повернулась к нему, всё ещё держа окровавленное полотно.

— Тем, в котором мужчина, желающий сохранить врача на ногах, не рычит, как на новобранца.