Врач-попаданка. Невольная жена дракона Генерала (СИ) - Фурсова Диана - Страница 112

Алина медленно сняла перчатки.

Положила их на край стола.

— Начинайте.

Первым был распознавательный ряд.

Перед ней поставили шесть одинаковых тёмных пузырьков без подписей. Два настоя, один яд, один седативный отвар, одно сердечное средство и одна минеральная взвесь для наружного применения. Задача — определить, что есть что, не вскрывая всех полностью и не пробуя на вкус.

Публика, вероятно, ждала магии.

Очень жаль.

Алина взяла первый пузырёк, подняла к свету, покрутила. Осадок, плотность, следы на стекле. Потом — второй. Третий. Открыла пробку у четвёртого, едва вдохнула. У пятого — нет. Только коснулась пальцем горлышка, растёрла между подушечками. У шестого взболтала и посмотрела, как быстро расходятся пузырьки.

— Этот, — сказала она через минуту, отодвигая первый пузырёк вправо, — сердечный, но уже старый. Осадок слишком крупный, неправильно хранили. Этот — наружная минеральная взвесь, сера и медь. Этот — успокоительный. И если его передержать в тепле, он начинает сладить сильнее. Этот — яд на основе горького корня, но не быстрый. Скорее для накопления. Этот — обычный настой от жара. А этот… — она подняла последний, — снотворный с маковой примесью, но разведён слишком грубо.

Хорд не изменился в лице.

Только женщина-лекарь слева впервые посмотрела на неё не сверху вниз, а прямо.

— Обоснуйте четвёртый, — сказал плотный справа.

— Яд? — Алина повернула пузырёк на свет. — Слишком чистый запах для доброкачественного настоя. И слишком маслянистый след на стекле после встряски. Кто-то добавлял основу, чтобы он не высох в пыль. Плюс цвет. Он мутнее, чем должен быть при добром хранении лечебного корня.

— Вы уверены? — спросил он.

— Вы ведь знаете ответ. Зачем этот вопрос?

По залу прошёл тихий смешок.

Не над ней.

Над ним.

Хорошо.

Хорд подал знак слуге. Тот быстро унёс ряд.

— Верно, — сказал старший лекарь. — Продолжим.

Второе испытание оказалось мерзее.

Не пузырьки.

Мальчик.

Лет двенадцати, в ливрее малого двора, бледный, с испариной на лбу и искусанными губами. Его вывели на середину возвышения, посадили на стул. Он явно старался держаться, но руки дрожали, а дыхание было слишком частым.

Алина ощутила, как внутри сразу всё перестраивается. Публика исчезла. Свечи, шелка, Селина, ожерелье — всё ушло на край зрения. Остался пациент.

— Что с ним? — спросила она.

— Это вам и надлежит определить, — сказал Хорд. — У мальчика жар, слабость, боли в животе, рвота с утра. Один из лекарей считает, что это гнилая пища. Другой — что острая зимняя горячка. Третий подозревает воздействие магии. Мы хотели бы узнать мнение приграничной леди.

Мальчик поднял на неё замученные глаза. Уши красные. Нос сухой. Губы обложены, но не синие. Живот он держал странно — не за весь, а скорее за низ справа. Дышал поверхностно, чтобы не шевелиться лишний раз.

— Как тебя зовут? — спросила она, подходя ближе.

— Тим, миледи.

— Где болит сильнее всего, Тим?

Он показал.

Правый низ живота.

Плохо.

— Стул был? — спросила она.

Мальчик покраснел от стыда, публика чуть шевельнулась, уже готовая развлечься неловкостью.

— Был… ночью. Потом нет.

— Мочиться больно?

— Нет.

— Есть хочешь?

Он помотал головой.

— Рвало чем?

— Водой… потом ничем.

Алина положила ладонь ему на лоб. Другую — на запястье. Горячий, но не обжигающий. Пульс частый. Живот при лёгком касании сверху ещё терпим, а когда она осторожно, очень осторожно нажала ниже и чуть отпустила — мальчик взвыл и дёрнулся.

Вот и всё.

Не гнилая пища.

Не горячка.

— Уберите его со стула и дайте лечь, — резко сказала она.

Хорд поднял бровь.

— Ваш диагноз?

— Если вы хотите, чтобы он дожил до утра, а не умер у вас в крыле под разговоры о магии, то не спорьте со мной и дайте лечь.

Вот теперь зал оживился по-настоящему.

Голоса. Шорох. Чьи-то шёпоты. Кто-то явно решил, что спектакль становится интереснее.

Рейнар у ступеней не двинулся.

Но от него пришло короткое, почти ощутимое одобрение. Не словом. Тем напряжённым внутренним поворотом, который она уже начинала узнавать.

Хорд, к его чести, не стал ломаться из одной только гордости.

— Положите, — приказал он.

Тима уложили на скамью у стены. Алина сама подложила ему свёрнутое полотенце под колени, чтобы ослабить натяжение живота.

— Не кормить. Не поить залпом. Только по глотку воды. Холод на низ живота. И хирурга.

Зал зашумел уже громче.

Хирурга здесь, похоже, звали редко.

— Основание? — спросила женщина-лекарь слева.

— Не магия. Не отравление. Острый живот. Скорее всего — воспалившийся отросток, если у вас анатомия похожа на человеческую и боги не слишком веселились при создании внутренних органов. Если ждать до завтра, может прорваться.

Тонкие губы женщины наконец дрогнули.

Почти улыбка.

— А если вы ошиблись?

— Тогда утром он будет жив и скажет, что я паникёр. А если ошибётесь вы — утром он будет мёртв, и все скажут, что мальчик был слишком слабым.

Тишина ударила сильнее музыки.

Потому что правду, высказанную просто, дворцы ненавидят особенно.

Женщина-лекарь первой отвела взгляд не от неё — к мальчику.

— Я проверю лично, — сказала она Хорду.

Алина запомнила это.

Полезная.

Очень.

Но третье испытание они приготовили совсем не медицинское.

Или, точнее, медицинское в той степени, в какой нож тоже инструмент хирурга.

На стол поставили серебряную чашу, запечатанный свиток и маленький ящик из тёмного дерева.

Хорд сложил пальцы домиком.

— Последнее. Практика и благоразумие.

Плохо.

Такие формулировки всегда пахнут ловушкой.

— В ящике — набор инструментов. В свитке — описание состояния. В чаше — образец вещества, которым, по словам наших осведомителей, вы лечили раненых в Бранном. Нам любопытно, поймёте ли вы, где в рассказе правда, а где опасная самоуверенность.

Ах вот как.

Значит, они уже лезли в Бранное. Уже собирали “осведомителей”. Уже тащили в зал её методы как повод либо восхититься, либо обвинить в шарлатанстве.

Алина развернула свиток.

Писано было изящным канцелярским почерком: “солдат, рана бедра после копья, жар третий день, край покраснения, дурной запах, местный лекарь предлагает прижечь, приграничная леди очищает рану, велит кипятить полотно, требует чистой воды и меняет питание. Наутро больному легче”. И в конце — красиво спрятанная шпилька: “Учитывая отсутствие у леди формального обучения, просим объяснить, на каком основании она отвергла традиционное прижигание”.

Вот оно.

Не просто что она делала.

На каком основании.

Кто дал право.

Алина открыла ящик. Там лежали инструменты. Нормальные. Почти. Нож, щипцы, крючок, игла, прижигательный стержень.

Она подняла голову.

— Вы хотите, чтобы я объяснила, почему не стала жарить гниль огнём?

По залу опять прошёл смешок.

Хорд сохранял лицо.

— Я хочу, чтобы вы объяснили свой выбор как человек знания.

— Хорошо. — Она взяла прижигательный стержень и положила обратно. — Прижигание может остановить кровь. Может частично закрыть поверхность. Но если в глубине уже грязь, мёртвая ткань и гной, вы запираете зло внутри и получаете красивую корку над медленной смертью. Поэтому сначала — открыть, очистить, промыть, дать выйти грязи, следить за жаром, водой, едой и повязкой. А не изображать силу там, где нужна чистота.

Женщина-лекарь чуть наклонила голову.

Плотный справа нахмурился.

— И вы уверены, что простое кипячение полотна помогает?

— Я уверена, что грязная тряпка помогает могильщику. Вам привести примеры?

Это уже не смешило.

Теперь её слушали.

По-настоящему.

Очень хорошее ощущение. И очень опасное. Потому что внимание двора — всегда нож, даже когда звучит как интерес.