Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ - Страница 39

— Мам, — Дат наклонился ко мне и зашептал мне на ухо, — где мы сегодня встретимся? Я принесу вам поесть и попить.

— У деревенских ворот. За бамбуковой рощей, — на глаза мне навернулись слезы. — Будь осторожен, сынок, чтобы никто тебя не узнал.

— Тут же полно золы, — с улыбкой подметил Дат, кивнув на горшок из-под лапши. — По-моему, мне пойдут черные усы, как думаешь? — Он подмигнул и поспешил прочь.

Ночь выдалась душной. Нас донимали стайки писклявых насекомых. Санг спал у меня на руках, точно ангелочек. После лапши у меня появилось немного молока. Нгок отгоняла москитов моей шляпой. Она только проснулась после глубокого сна. Жар у нее спал.

Вдали на темной дороге что-то замерцало. Вскоре мерцающая точка обернулась огоньком, который, казалось, парит в воздухе.

— Это он! Это братец Дат!

— Тише, а вдруг это кто-то другой?

— Нет, он, я точно знаю! — воскликнул Тхуан и поспешил на свет.

— Тхуан, вернись! — прошептала я.

— Мы тут, братец Дат, мы тут! — громко позвал он.

Огонек дрогнул и исчез. Всё погрузилось во мрак.

Я услышала стук собственного сердца, шаги по сухой листве, смех Тхуана.

— Я так и знал, что это ты, братец Дат!

Я прижала Дата к себе. Мой милый сыночек! Я поцеловала его в голову. От волос пахло домом.

— Братец Дат, братец Дат! — Нгок и Хань захлопали в ладоши.

— Тсс! — шикнул на них Дат. — Вы голодные? Я принес кое-что.

— Где? Покажи!

Нашарив в темноте землю, мы уселись на нее. Дат вложил мне в руки сверток. Мои пальцы тотчас ощутили гладкость свежих банановых листов, а в нос мне ударил аромат вареного сладкого картофеля и маниока.

Я раздала еду детям.

— А вот вода, мама, — Дат протянул мне бутылку и коснулся моего лица. — Только не плачь. Работа неплохая. Куда лучше, чем на рисовом поле.

— Как с тобой обходится торговка?

— Хорошо, мам.

— Я так рада тебя видеть, братец Дат! — воскликнула Хань.

— Нет, это я по нему сильнее скучал! — возразил Тхуан.

— Тише, тише! — со смехом прервал их Дат.

О, Гуава, то была особая ночь. Спустилась такая темнота, что мы и лиц друг друга не видели. Москиты то и дело жалили кожу. Издали доносился угрожающий бой барабанов и злобные речовки, но мне было спокойно, точно шелестящий на ветру бамбук стал для нас крепостью.

Когда Дату пришло время уходить, он пообещал, что вернется следующей ночью. Я проводила его до ресторанчика. Он обнял меня на прощание, а я еще немного постояла, окутанная плащом ночи, с мыслями о том, что сын заслуживает еще большей любви.

Когда я вернулась, дети крепко спали. Я устроилась рядом, и шелест бамбука убаюкал меня.

Проснулась я от людских голосов. С неба лился слабый свет. От утренней росы моя одежда промокла, как и палая листва, на которой мы спали.

Сквозь узкие просветы меж толстых стеблей бамбука я увидела троих мужчин по ту сторону грунтовой дороги. Они стояли спиной ко мне, а рядом я различила повозку, запряженную быком. Послышался визг расстегиваемых молний. Журчание струек, падающих на землю.

— Где же прячется эта сучка со своим сынком, а? — злобно процедил один из мужчин.

Его голос меня напугал. Я узнала его. Я припала к земле, не сводя глаз с Санга. Что делать, если он заплачет?

— Вот ведь проклятье. Скоро будет трибунал. Мы выставим себя круглыми идиотами, — подхватил второй голос.

— Далеко они уйти не могли. Прочешем все деревни и обязательно их найдем, — сказал первый голос.

Третий рассмеялся.

— Да уж, сбежит она, как же. С такой оравой детей, вцепившихся в юбку, особо не скроешься.

Я затаила дыхание, глядя, как они взбираются в повозку. Стоило им только исчезнуть за деревенскими воротами, поросшими мхом, и я тут же растормошила Нгок, Тхуана и Хань.

— Надо уходить. Те злодеи — они здесь, и они нас ищут.

— А как же братец Дат? — Тхуан устало потер глаза.

— Встретимся с ним в следующей деревне. Скорее! — Ложь наполнила горечью мой рот. Впрочем, Дат ведь умница! Он сможет сам заработать себе на хлеб и сберечь себя от беды.

Я взвалила Санга на спину, и мы поспешили прочь. Я понимала: если меня схватят, смертной казни не избежать.

Каждый шаг, отдалявший меня от Дата, отзывался в сердце болью. Что же я за мать такая, если бросила сына с чужой женщиной? И всё же ему лучше будет не покидать деревни и ждать моего возвращения. Замаскироваться он сумеет. Теперь у него есть еда и крыша над головой. А еще новая личность — он ведь стал «племянником» торговки лапшой. И всё же страшно было представить, как Дат придет в бамбуковую рощу и будет нас искать, но тщетно. Вообрази его отчаяние!

С того дня, как я оставила Дата в той деревне, прошли многие годы, а я по-прежнему сомневаюсь, правильным ли было это решение — как и многие после него. Мы не раз обсуждали это в семейном кругу, но я по-прежнему считаю себя плохой матерью, и меня переполняет чувство вины. Вот почему я так стараюсь изо дня в день, Гуава. Быть матерью непросто. На этом пути предстоит ошибаться, учиться и ошибаться вновь.

Когда твоя мама поняла, что мы не будем дожидаться Дата в следующей деревне, она не сдержала крика. Она умоляла меня вернуться за ним, но я не могла. Понимаешь, это было бы слишком опасно.

Глядя на Нгок, которая еле плелась за мной, и слыша ее всхлипы, я боялась, что она уже никогда меня не простит.

Если бы не Дат, мы не пережили бы следующие дни пути. Он спас нас ямсом, сладким картофелем, водой и коробком спичек. Мы разводили костры и поджаривали на них крабов или улиток.

Мы успели порядочно продвинуться к Ханою, когда Хань сильно отравилась. Ее мучительно рвало, а потом у нее началась диарея. Следом наступило сильное обезвоживание. Моя дочь поникла, как увядший лист. Я уже не осмеливалась давать ей воду, которая встречалась нам на пути, — понимала, что тогда ей станет еще хуже.

— Жди тут с Тхуаном и Сангом, — велела я Нгок. — Всем вместе идти опасно. — Мы сделали привал у тенистой рощицы неподалеку от бурливых ручейков и островков изумрудно-зеленых рисовых полей, по соседству с деревней.

— Куда ты ее уносишь? — Нгок крепче прижала Хань к себе.

— Ей нужно лекарство.

Я взвалила Хань на спину и пошла к деревне на ватных от страха ногах. А там, минуя ворота, свернула на узкую тропку. Заметив домик, стоявший на отшибе, я подобралась к воротам. И тут же увидела хозяйку — женщину моих лет. Она мыла какие-то овощи в пруду у своего дома. Над головой у нее желтели цветки дыни, напоминая стайку желтых бабочек.

— Сестра, помоги нам, — тихо попросила я.

Женщина подняла глаза и ахнула при виде Хань, бессильно опустившей голову мне на плечо. Она открыла ворота, взяла мою дочь на руки и отчитала меня, что я так поздно обратилась за помощью. В прохладе ее дома мы уложили Хань на бамбуковую кровать.

Дочка открыла рот, когда мы дали ей воды, но веки оставались сомкнутыми.

Мы сбили ей жар влажными компрессами. Женщина то и дело вдыхала сквозь сжатые зубы, точно и ее мучила боль. Она ласково взяла в ладони голову Хань.

— Где болит, солнышко?

Хань положила ее руки себе на живот, открыла глаза и слабо улыбнулась.

— У моей дочери отравление, сестра.

— Нужен имбирь. Чай из имбиря. — Женщина поспешила из комнаты.

— Сегодня нам везет, и совсем скоро тебе полегчает, — я поцеловала дочь в лоб. Женщина могла нас прогнать — и немудрено, ведь волосы у нас были всклокоченные, одежда — рваная, во взгляде читался животный голод, а тела пропитались запахом гниющей рыбы.

Я дала Хань еще воды.

— Спи, детка, — сказала я, и губы мои согрела колыбельная.

На стене комнаты я заметила поблекшую свадебную фотографию хозяйки дома и ее супруга; рядом висел их портрет поновее. Еще там было несколько дипломов — из них я узнала, что женщину зовут Тхао, она преподает дошколятам, а ее муж — чиновник.

Госпожа Тхао вернулась со свежими корнями имбиря. Я прошла за ней на уютную кухоньку. На глиняной стене висели потемневшие от сажи кастрюли и сковороды, а под ними лежал ворох рисовой соломы и стояли печурки — тоже из глины. Всё говорило о том, что госпожа Тхао любит порядок и умело управляется с хозяйством.