Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ - Страница 24

— Он вернется. Непременно…

— Да? Война закончилась три месяца назад, Хыонг.

Три месяца. Останься он в живых, мы бы уже получили о нем вести, хотела она сказать, но не смогла себя заставить.

В груди моей вспыхнула злость, а на глаза навернулись слезы. Я больше не узнавала женщину, сидящую напротив. Может, она и впрямь отправила папу на войну. Может, убивала детей на фронте.

Я кинулась к двери, но на полпути развернулась.

— Надеюсь, папа вернется, иначе я никогда, никогда тебя не прощу!

Дома я спросила бабулю, правда ли именно мама уговорила папу уйти на войну.

— Всех мужчин забирали на фронт, Хыонг! — воскликнула она. — Не знаю, почему твоя мама винит себя. Да, некоторые резали себе пальцы или прятались, но, насколько мне известно, за такое строго наказывали. В итоге всех отправляли воевать. Разве отпустила бы я твоих дядей, если бы была возможность их спасти?

— Наверняка она говорила папе, что он должен уйти на войну, поэтому теперь ее мучает совесть.

— Когда он ушел на фронт, было совсем другое время. — Бабуля вздохнула. — Из-за бомбежек гибли невинные люди. Жители Ханоя буквально кипели от ярости. Многие отправлялись на фронт добровольцами. В твоей маме, как и в них, взыграл патриотизм.

Мне вспомнились мальчишки из моей школы, которые прибавили себе лет, чтобы обманом попасть в армию. И всё же трудно было принять, что мама толкнула папу в горнило войны.

Я вышла на улицу и подняла взгляд на беззвездное небо.

— Папа, возвращайся домой. Возвращайся и помоги нам с мамой помириться.

Я погрузилась в книги, пытаясь забыть о тоске и злости. Нужно было сосредоточиться на учебе. Бабуля делала всё, что могла, чтобы дать мне хорошее образование, и нельзя упускать такую возможность. Через три года меня ждал выпускной и вступительные экзамены в университет.

В августе, через пять месяцев после маминого возвращения, меня отобрали в одну из лучших ханойских школ, Тю Ван Ан.

Она каким-то чудом пережила бомбежки. Старинное здание гордо возвышалось над Западным озером[33]. Из классной комнаты можно было смотреть, как по воде на бамбуковых лодках плывут рыбаки, как они гребут ногами, а руками собирают блестящие сети. Как женщины заходят в воду и с головой погружаются в нее, оставляя на поверхности только круги, чтобы достать со дна улиток.

Новая школа была гораздо дальше от дома, чем прежняя, так что бабуля купила мне велосипед. В нашем классе из пятидесяти четырех человек только у меня в семье было сразу два велосипеда. Остальным приходилось добираться пешком, и неважно, как далеко они жили.

Мои одноклассники знали, что моя бабушка занимается торговлей, и не хотели, чтобы вне классных стен их кто-нибудь видел со мной. Никто не ходил ко мне в гости.

А мне было плевать. Сердцем я была не в школе. А дома, где можно было читать так называемые антикоммунистические книги, которые были запрещены и всё же покупались мне бабулей. Дом был для меня убежищем, тут можно было отрабатывать приемы самообороны и играть с нашими животными. Я упросила бабулю не продавать Черное Пятнышко и Розовый Носик, и она нашла выход — мы сделали их свиноматками, и в первый же сезон они принесли двадцать два поросенка. Пятнадцать мы продали и заработали немало денег. Третью спальню бабуля переделала в свинарник, а кровать дяди Дата переставила в комнату к родителям.

— Когда твой дядя вернется, решим, что делать, — объявила она.

Настала осень. Я надеялась, что бабуля уговорит маму вернуться домой, но не тут-то было. Однажды она вернулась с работы сама не своя от радости.

— Хыонг, представляешь, я скоро опять стану бабушкой! Твоя тетушка Хоа беременна! Поверить не могу!

— Отличная новость, бабуля, но как же ты об этом узнала? — Ни дядя Санг, ни тетушка Хоа с нами не общались. А с мамой виделись всего разок.

Бабуля подмигнула мне.

— Один мой друг навестил их по моей просьбе.

Она принялась стряпать, напевая беззаботную песню.

Я делала домашку, когда за дверью послышался ее звучный клич:

— Хыонг, помоги отвезти еду тетушке Хоа!

Я вышла и увидела, как она складывает в мешок коробочки с клейким рисом, рыбой, запеченной на углях, и тушеными овощами.

— Чтобы у нее молока было побольше!

— Не хочу я ее видеть, бабуль. А еще у меня контрольная завтра. — Я поспешила к письменному столу.

— Да ты мигом управишься, — принялась упрашивать бабуля. — Пожалуйста… я тебя подвезу на велосипеде.

Я закатила глаза. Мне было не понять, как бабуля сумела так быстро простить дядю Санга. Лучше бы маме помогла, чем ему.

Я лежала в кровати и читала стихи Суан Кюинь, когда в комнату зашла бабуля.

— Кажется, кто-то к контрольной уже подготовился, — с улыбкой подметила она.

Я перевернула страницу. Мне вдруг стало совестно, что я соврала про контрольную. Но на улице стояла жара, да и проповеди дяди Санга мне уже осточертели.

— Хыонг, речь ведь о твоем двоюродном брате — или сестренке…

— Если так хочешь их покормить, отнеси еду сама.

— Не могу. Поэтому и прошу помощи.

— Почему же не можешь? Ах да, вспомнила, — я прокашлялась и продолжила, пародируя голос дяди Санга: — Я вступил в партию. Моя мать просто не может быть con buôn.

Бабуля поморщилась.

— Ничего сложного я у тебя не прошу, и уж с этим делом ты обязана мне помочь.

— Я тебе больше не глупый теленок, которого можно тащить за колечко в носу, куда тебе только вздумается! — Я уткнулась в книгу, мечтая раствориться в ее страницах.

— Хыонг! Я тебя такой нахалкой не воспитывала. Где твое уважение?

— Уважение? — Я села на кровати. — А что, оно в нашей семье еще осталось? — Мне вспомнилось, как себя вели дядя Санг, его жена и моя мама.

Бабуля помрачнела. Я была уверена, что она отвесит мне пощечину, но она молча ушла из моей комнаты.

Я лежала, напевала себе под нос, пребывая в полной уверенности, что наконец-то переупрямила бабулю, как вдруг она вошла в комнату в шляпе nón lá и с мешком, полным еды, в руке.

— Когда сама станешь матерью, поймешь меня, — сказала она и потащила меня за собой. Я хотела было вырваться, но ее взгляд тут же меня урезонил.

Когда мы подъехали к бетонному дому, в котором жили тетя с дядей, бабуля отправила меня к ним на этаж одну, надвинув пониже на лоб шляпу.

— Когда закончишь, встретимся на улице Чанг Тиен, — сказала она.

Я проводила ее взглядом. Вскоре ее тень растворилась в вечернем полумраке.

Я прикусила губу, чтобы не вскрикнуть, оказавшись на мрачной, грязной лестнице. Так хотелось разорвать мешок и съесть всю еду самой! Я устала быть всем обязанной: бабуле, маме, родственникам.

Я постучала в дверь дядиной квартиры. Тишина. Подождала немного.

— Дядя Санг, — позвала я.

Тишина.

— Ну и хорошо, что тебя нет дома, — процедила я и уже собралась уходить, как вдруг услышала шепот:

— Хыонг, это ты?

Дверь распахнулась, и из нее высунулась тетушка Хоа. Она огляделась по сторонам, потом проворно схватила меня за руку, втащила внутрь и тихонько прикрыла дверь.

— Тебя кто-нибудь видел? — Она выглядела встревоженной. Под разномастной пижамой вздымался огромный живот.

— Вроде нет. А что? — Я не стала обращаться к ней вежливо, но она даже внимания на это не обратила — всё смотрела на мешок с едой.

— Заходи. Мы как раз ужинаем, — она потащила меня по квартире. Мы миновали комнату, где на полу громоздились стопки книг. «Теория марксизма-ленинизма», — прочла я на одной из обложек. «Предсмертные судороги капитализма», — значилось на другой. «Американская империя — это бумажный тигр», — было написано на третьей, а ниже крупно: «Издательство „Правда“».

Справа была пустая кухня. Слева — уборная и еще одна комнатка, почти без мебели. Бабуля мне рассказывала, что дядя Санг раздал всю свою красивую мебель, чтобы показать, что принадлежит к рабочему классу. Здесь вполне хватило бы места для кур и свиней, но животных в квартире не было.