Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ - Страница 2

Она заключает меня в объятия, хотя двигаться в тесном пространстве не так уж просто.

— Не знаю, милая.

— А если обрушится, мы умрем, да?

Она обнимает меня еще крепче.

— Гуава, если начнут бомбить школу, наше убежище и впрямь может обрушиться, но умрем мы, только если это допустит Будда.

Тогда, в ноябре 1972-го, мы не погибли. Когда сирены просигналили о том, что опасность миновала, мы с бабулей выбрались наружу, разметав ворох сухих листьев, и нетвердым шагом вернулись на улицу. Несколько домов обрушилось — на проезжей части нам то и дело попадались их фрагменты. Мы перебирались через руины и мусор, нас душил кашель. От дыма и пыли, кружащих над землей, у меня щипало глаза.

Я стиснула бабулину руку, поглядывая на рыдающих женщин, упавших на колени рядом с мертвыми телами, чьи лица были прикрыты потрепанными соломенными ковриками. Мертвецы лежали изуродованными и окровавленными ногами к нам. С одной свисала маленькая розовая туфелька. Погибшая девочка вполне могла оказаться моей ровесницей.

Бабуля, вся промокшая и перепачканная, тащила меня за собой мимо разрушенных домов и кусков человеческих тел, всё быстрей и быстрей.

А вот наш дом всё так же стоял под деревом bàng[3], залитый дивным солнечным светом, который сегодня казался таким неуместным. Дом чудом уцелел. Я выпустила бабушкину руку, кинулась к нему и приникла к входной двери.

Бабуля поспешила следом. Она помогла мне переодеться и уложила в постель.

— Никуда не выходи, Гуава. Если прилетят самолеты, сразу прячься, — она указала на наше бомбоубежище, которое папа вырыл в земляном полу у входа в спальню. В этой яме можно было уместиться вдвоем, а еще там было сухо. Пережидать налет там было куда спокойнее, особенно под надзором моих предков, чьим присутствием лучился семейный алтарь, обустроенный на книжной полке.

— А ты… куда, бабуля? — спросила я.

— К себе в школу, вдруг кому из учеников помощь нужна. — Она получше укрыла меня теплым одеялом, натянув его аж до самого подбородка.

— Бабуль, но там же опасно…

— Я буду всего в паре кварталов отсюда, Гуава. И побегу домой, как только услышу сирену. Обещаешь, что никуда не уйдешь?

Бабуля направилась было к двери, но тут развернулась и подошла к моей кровати.

— Обещаешь, что не пойдешь на улицу? — спросила она, коснувшись моего лица своей теплой рукой.

— Cháu hứa[4], — ответила я и улыбнулась, чтобы ее успокоить. Она никуда не пускала меня одну, даже в месяцы, когда бомбежек не было. Вечно боялась, что я потеряюсь. Может, мои дяди и тетя были правы, когда говорили, что бабуля чрезмерно меня опекает, чтобы уберечь от тех бед, что случились с ее детьми?

Как только дверь за ней закрылась, я встала и достала свой блокнот. Обмакнула кончик ручки в бутылочку с чернилами. «Любимые мои мама и папа», — написала я в новом письме к родителям, гадая, прочтут ли они когда-нибудь эти слова. Постоянного адреса у них не было: они перемещались по стране вместе с армией.

Я как раз перечитывала «Bạch Tuyết và bảy chú lùn»[5], с головой погрузившись в волшебный мир Белоснежки и ее друзей, гномов, когда домой вернулась бабуля. Мой школьный рюкзак свисал с ее плеча. Руки кровоточили — она поранила их, пытаясь вытащить людей из-под завалов. Бабуля притянула меня к себе и крепко обняла.

В ту ночь, забравшись под одеяло, я долго слушала бабулины молитвы под мерный звон деревянного колокольчика. Она взывала к Будде и небесам, чтобы те помогли закончить войну. Просила о благополучном возвращении моих родителей и дядей. Я зажмурилась и присоединилась к ее молитве. Живы ли мама с папой? Скучают ли по мне так же сильно, как я по ним?

Мы хотели остаться дома, но из репродукторов разнесся срочный приказ, по которому все жители должны были покинуть Ханой. Бабушке велено было увести своих учеников и их семьи в маленькую горную деревушку и продолжать уроки там.

— Бабуль, а куда мы идем? — спросила я.

— В деревню Хоабинь. Там нас уже никакие бомбежки не настигнут, Гуава.

Интересно, подумала я, кто дал деревне такое чудесное название. Эти слова — Hòa Bình — несли на своих крыльях голубки, нарисованные на стенах классной комнаты у меня в школе. Эти слова — Hòa Bình — в моих грезах были окрашены в синий цвет, цвет возвращения домой моих родителей. Эти слова — Hòa Bình — значили кое-что простое, неосязаемое и в то же время самое дорогое для нас: мир.

— А далеко эта деревня, бабуль? Как мы до нее доберемся?

— Пешком. Идти всего сорок один километр. Справимся, правда ведь?

— А еда? Что же мы будем есть?

— О, за это не переживай. Местные крестьяне поделятся с нами едой. В сложные времена в людях просыпается доброта, — бабуля улыбнулась. — Поможешь мне собрать вещи?

Пока мы собирались, бабуля напевала. Голос у нее был потрясающий, как и у моей мамы. Они часто придумывали вместе дурацкие песенки и потом сами же смеялись над ними. Я страшно скучала по тем временам. А теперь, слушая, как бабушка поет, я словно ныряла в объятия бескрайних рисовых полей, взлетала к небесам на журавлиных крыльях, отдавалась на волю реки, уносящей меня далеко-далеко.

Бабуля развернула узелок, который всегда брала в дорогу, и расправила ткань. По центру она положила нашу одежду, добавила к ней мой блокнот, ручку, бутылочку с чернилами и свои учительские материалы. Сверху положила свой колокольчик для молитв, связала друг с другом противоположные уголки ткани, соорудив что-то вроде походного мешка, чтобы нести его на плече. На другое плечо она взвалила длинную бамбуковую трубку, набитую сырым рисом. В мой школьный рюкзак она уже сложила еду и воду в дорогу.

— На сколько же мы уходим, бабуля?

— Точно не знаю. Может, недели на две?

Я остановилась у книжной полки и провела рукой по корешкам. Вьетнамские и русские сказки, «Дочь торговца птицами» Нгуен Киена, «Остров сокровищ», написанный заморским автором, имени которого я даже выговорить не могла.

Бабуля рассмеялась, увидев стопку книг у меня в руках.

— Столько мы взять не сможем, Гуава. Выбери одну. Как доберемся, у местных что-нибудь одолжим.

— Разве крестьяне читают книги, бабуль?

— Не забывай, мои родители были крестьянами. И каких только книг у них дома не водилось!

Я снова пробежалась рукой по полке и остановила свой выбор на «Южных лесах и землях» Доан Зоя. Может, мама уже добралась до miền Nam, той самой «южной земли», и встретила там папу. Нужно разузнать побольше об этом месте, отрезанном от нас французами и теперь оккупированном американцами.

Бабуля приклеила на входную дверь записку, на случай если мои родители и дяди вернутся. Там говорилось, что мы в Хоабинь. Прежде чем отправиться в путь, я коснулась этой двери и словно бы ощутила кончиками пальцев смех мамы с папой и дядей. Теперь, оглядываясь назад спустя столько лет, я задаю себе вопрос, что бы взяла с собой, если бы знала, что нас ждет. Наверное, черно-белую свадебную фотографию родителей. Впрочем, я знаю и то, что на пороге смерти уже не до ностальгии.

У бабушкиной школы мы присоединились к большой группе учителей, учеников и их родственников. Некоторые везли с собой велосипеды, нагруженные вещами. А вскоре мы влились в толпу горожан, спешащих прочь из Ханоя. Все были одеты в темное, а металлические детали тележек и велосипедов были прикрыты тканью, чтобы они не блестели на солнце и не становились мишенью для бомбардировщиков. Все молчали. Слышались только шаги, да временами начинал плакать кто-нибудь из детей. Люди несли на лицах печать тревоги и ужаса.

Когда мы начали этот путь длиной в сорок один километр, мне было двенадцать. Дорога оказалась нелегкой, но бабулина ладонь согревала мою, когда нас чуть ли не сшибал с ног ледяной ветер. Чтобы я не голодала, бабуля отдавала мне свою еду, делая вид, что уже сыта. Она часто пела песни, чтобы успокоить мои страхи. Когда я уставала, сажала себе на спину, и я зарывалась лицом в ее длинные волосы. Она кутала меня в свою куртку, когда начинался дождь. Когда мы наконец добрались до деревни Хоабинь, приютившейся в долине посреди гор, ноги у бабули уже все были в кровавых мозолях.