Песнь гор - Май Нгуен Фан Кюэ - Страница 19

— После гибели твоего отца я никак не могу держаться в стороне. Если уж смерть придет, пускай сперва забирает меня.

— Ты ни в чем не виновата, мама! Это всё из-за меня. Если бы не я, мы бы не наткнулись на тех убийц. Я взяла поводья, и мы сбавили скорость…

— Нет, Зьеу Лан. Твой папа не одобрил бы таких мыслей. Он любил тебя больше жизни.

— Я тебя тоже люблю, мама. Не вини себя, пожалуйста.

Мама опустила голову.

— Я хочу тебе кое-что показать. — Она дрожащими руками расстегнула булавку, придерживавшую ее карман.

Я нахмурилась, решив, что от голода начала бредить. На маминой ладони лежала фамильная драгоценность семейства Чан — огромный рубин в золотой оправе и на золотой цепочке.

— Я сумела спрятать его от японцев, — пояснила мама и протянула камень мне.

Я прижала драгоценность к щеке и словно услышала эхо колыбельных, которые пели мои предки. Папе этот рубин достался от его родителей. Он с гордостью показывал камень нам с Конгом. Гуава, этот кулон так меня зачаровал, что я назвала твою маму — первую мою дочь — Нгок, что значит «рубин».

— Зьеу Лан, — мама натужно сглотнула. — Я обещала твоему отцу сберечь это украшение и передать тебе и твоему брату. Но теперь… если кто-нибудь предложит нам еду…

Я кивнула и вернула кулон маме. Она осторожно спрятала его в карман и застегнула булавкой.

Держась друг за дружку, мы, несмотря на боль в костях, поплелись к лесу. Казалось, он совсем близко, а в действительности же нас от него отделяло пространство шириной с океан. Мы сбросили деревянные башмаки где-то у дороги, чтобы было легче идти, и теперь в стопы нам вонзались острые камешки.

И когда уже мне стало казаться, что я вот-вот лишусь чувств и умру, деревья, качающиеся на ветру, приняли меня в свои объятия.

Я отпустила маму и поспешила вперед по истоптанной тропке, петлявшей по лесу. Но вместо радостных находок меня ждали там только новые трупы: детские, женские и мужские. Фруктовые деревья вокруг них были либо срублены, либо вырваны с корнем. Не было видно ни птиц, ни плодов, ни цветов, ни бабочек. Тишину нарушало только жужжание мух.

Мама потянула меня за руку дальше в лес. Когда мы дошли до рощи из густых, колючих кустов, мама опустилась на колени и раздвинула нижние ветки.

Я увидела крошечный просвет.

— Там тропа, которую прорубил твой папа, — мамины губы изогнулись в улыбке, впервые за долгое время. В последние годы своей жизни папа часто водил маму сюда. Они прогуливались по лесу вдвоем, а домой возвращались с орехами, грибами, дикими курами, а однажды даже кабана притащили.

Мы отложили в сторону шляпы, легли на землю и поползли по-пластунски. За зарослями обнаружилась узкая тропка, почти незаметная среди деревьев.

Я распахнула глаза пошире, высматривая что-нибудь съедобное. Но на глаза мне попадались только корни и упавшие ветки. Тут до нас уже кто-то бывал.

— Пошли дальше, ну же. — Мама повела меня по лесному лабиринту. Мы заходили всё глубже и глубже, а пищи так и не нашли. У меня уже ноги дрожали, но мама упорно шагала вперед, точно у нее открылось второе дыхание. Мы зашли так далеко, что я уже сбилась с пути.

— Как же мы найдем дорогу домой, мама? — запыхавшись, я обвела взглядом дремучий лес, сквозь который мы пробирались.

Мама не ответила. Она подошла к зеленой стене из тесно переплетенных лиан. Стена была очень толстой на вид.

— За ней раньше… кукурузное поле было, — пояснила мама и, закашлявшись, попыталась раздвинуть лианы, чтобы заглянуть за них, но стена и впрямь была слишком плотной.

— Что ж ты раньше не сказала, мама?

— Была уверена, что не вспомню дорогу. — Мама схватилась за живот и присела на корточки. — Может, там уже ничего не растет. Может… кто-то уже нашел это место.

Я прислушалась к звукам по ту сторону стены. Это что же, птица поет? Если там есть птицы, значит, есть и еда.

Я отдала маме флягу и велела пить. Там оставался последний глоток, и я хотела, чтобы она его сделала. Я вскинула нож и ударила по лианам. Лезвие отскочило, и нож едва не ударил меня по лицу.

— Перерезай… их… по очереди… — Мама улеглась на землю.

Я кивнула, гадая, скоро ли получится прорубить дыру. Вскоре на коже набухли мозоли. Чтобы перерезать одну-единственную лиану, приходилось по многу раз бить по ней ножом. Руки разболелись, ладони закровоточили.

— Чтобы дети не голодали, — твердила я себе, снова и снова поднимая нож и наклоняясь вперед. От пота уже щипало глаза.

Не помню, сколько времени ушло на то, чтобы перерезать столько лиан, чтобы получился маленький просвет, но точно помню, что я в него увидела: целое поле кукурузы.

— Еда! Мама! Еда! — Отбросив в сторону нож, я нырнула в просвет, потянув маму следом.

Мы обе уставились на поле. Над иссохшей землей возвышались сотни стеблей, желтоватых и тонких. Я заскользила по ним взглядом, и сердце застучало под ребрами. Кукурузные початки!

— Мам, а чье это поле? — Я огляделась.

— Не знаю… Твой папа его случайно нашел.

Мы стали осторожно пробираться к центру поля. Но голод не дал нам уйти далеко. Руки и ноги у меня дрожали. Затаив дыхание, я подняла руку и оторвала кукурузный початок. Размером он был с мое тощее предплечье и в слабых пальцах казался твердым и увесистым. Я содрала с початка листья. При виде кукурузинок, молочно-белых, точно детские зубки, рот у меня наполнился слюной.

Я поднесла початок к маминым губам. Мы разделили с ней этот пир. В животе у меня заурчало, а волоски на руках аж дыбом встали от удовольствия.

— Жуй осторожнее, — шепнула мама. — Наши желудки слишком долго пустовали. Если наедимся, да еще в спешке, можно и умереть.

Я кивнула, откусила еще кусочек, гадая, как же мне себя сдержать.

— Ах вы воровки! — прогремел голос, и меня окатило волной ледяного ужаса. Недоеденный початок покатился по земле.

Я вцепилась в мамины плечи, подняла глаза и увидела рослого мужчину. Мясистое лицо, узкие глаза. Лысая, блестящая голова. Злой Дух!

Помнишь, что я тебе о нем рассказывала, Гуава?

— Господин, прошу вас… — дрожащим голосом начала мама.

Злой Дух вскинул свою плеть. Боль обожгла мне спину и шею. Я с ужасом смотрела, как плеть со свистом рассекает воздух и обрушивает маме на голову свой удар.

— Стойте, прошу вас! — я постаралась прикрыть маму руками. Плеть хлестнула по моим плечам.

— Господин, простите нас! — мама упала перед Злым Духом ниц.

А он снова хлестнул по ней плетью, и в воздух взметнулась россыпь кровавых капель.

— Простить, чтобы вы и дальше кукурузу мою таскали? Простить и смирно наблюдать, как всякая чернь обрекает меня на голод?

Он со всей силы пнул маму, и ее откинуло в сторону.

— Мама! — я бросилась к ней. Удар содрал лоскуты кожи с ее шеи и головы. Лицо залило кровью. Я обеими руками вцепилась в ноги Злого Духа. — Умоляю, не бейте маму. Это я ее сюда привела. Это я украла вашу кукурузу.

Новый удар плети швырнул меня на землю.

Когда я очнулась, солнце уже садилось, а на меня струился густой, алый свет. Я поерзала, но ноги и запястья оказались скованы. Меня привязали к стволу большого дерева.

— Мама! — позвала я. Судорожно осмотревшись, я нашла ее. Она лежала чуть поодаль, распростершись на земле. Ее длинные волосы закрывали половину лица. Кровь запеклась на голове и вокруг губ.

— Мама!

Она даже не шелохнулась. Не подняла головы. Не шевельнула ни одной мышцей. Я дернулась вперед, но веревки меня не пустили.

Холодная ночь сменилась знойным и ослепительно жарким утром. Я звала маму, но та не откликалась. Я кричала, пока мир не нырнул в могильную темень.

Тело пронзила страшная боль. Я открыла глаза и обнаружила, что меня куда-то тащат по лесу. Какой-то мужчина, тощий как спичка, вцепившись мне в лодыжки, тянул меня за собой. От натуги он шумно дышал, а еще у него забавно топорщился живот.

— Кто-нибудь, помогите! — сдавленно выкрикнула я.